Рондуа полностью

Он взял меня за руку и потянул к виднеющемуся неподалеку соружению, которое оказалось павильоном подземки — Kettenbruckengasse. Подойдя к нему, Николас тут же начал карабкаться на крышу. Я последовал за ним. Из-за царящей на блошином рынке сумятицы на нас обратила внимание только пара хохочущих панков. К перрону под нами подкатил поезд метро. Стоя на одном из трех ступенчато расположенных скатов крыши я посмотрел вниз и увидел, как открываются двери тускло-серебристого состава.

— Что я делаю?

Сколько раз я задавал себе этот вопрос, будучи с Венаском? Сколько раз мы с ним оказывались в опасных ситуациях, предположительно для того, чтобы получше разглядеть или понять то, что больше всего беспокоило меня в тот момент. Мы перебрались на второй скат крыши, а с него — на третий, который был еще на несколько футов выше. Теперь прямо под нами и чуть левее тянулись рельсы подземки, а прямо перед нами — бедлам блошиного рынка.

— Закрой глаза, Гарри, и слушай.

— Слушать что?

— Голос своей матери.

— Расслышать голос матери в этом!

— Начни с нее. Закрой глаза.

Я закрыл. Потом открыл.

— Голос моей матери?

— Делай, что говорят!

Некоторое время я слышал Джеймса Брауна^[62], но никак не мать. Кто-то под нами упорно тянул его «Мне тааааак хорошо… „снова и снова. Воздух был настолько насыщен резкими запахами (жарящееся мясо, дымок“, нагретый металл, старая одежда), что я больше обонял, чем слушал.

И вдруг все изменилось. Шум каким-то непонятным образом будто придвинулся на шаг ближе. Вроде еще мгновение назад он был где-то там, а потом вдруг оказался прямо здесь, в каких-то нескольких дюймах от меня, настолько близко, что я чувствовал его дыхание на своем лице. Хотя мои глаза и были закрыты, я ощутил легкое головокружение. Даже мозг не успел вмешаться, как нутро уже возопило: «Назад!» Только в данном случае это не было страхом перед падением с большой высоты, а результатом того, насколько резко и полностью меня вдруг объял шум толкучки. Может быть, пять чувств как раз и нужны нам именно потому, что каждое из них в отдельности было бы слишком острым и концентрированным. Обладай мы, например, только слухом, мы бы точно сошли с ума. Ведь звук — основной признак жизни. Вот от чего вдруг начинается головокружение — от того, что воспринимать жизнь исключительно глазами просто невыносимо.

Мне было велено сконцентрироваться лишь на одном чувстве, и те несколько секунд, в течение которых я смог это выдержать, были леденящим душу взглядом через край. Может быть жизнь всегда просто умеряла самые обычные вещи: приглушала звук, облекала наши руки в перчатки, чтобы мы не могли прикоснуться к ней непосредственно?

— Знаешь, Гарри, может быть, Бог вообще просто уровень звука.

Первое, что я увидел, открыв глаза, было хот-догом, изящно зажатым в руке Николаса.

— Что ты имеешь в виду?

Чавк-чавк. Он пожал плечами.

— Твои мысли отчасти были верными, но только отчасти. Эй! А вон и следующий поезд! Давай, прыгаем!

С этими словами мальчишка неожиданно взял да и соскочил с крыши павильона высотой в, двадцать футов вниз — прямо на крышу первого вагона подтягивающегося к перрону состава.

Я тоже рванулся было к краю, но — Венаск он там был или не Венаск, — прыгнуть вслед за ним я бы ни за что не рискнул.

— Прыгай сюда!

— Ты спятил?

Послышался гудок, и двери вагонов с резким щелчком закрылись. Сидящий на корточках Николас все еще держал в руке хот-дог. Наконец, засунув остаток в рот, он отряхнул ладони и помахал мне.

— Не удивляйся!

Состав тронулся.

Я приложил ладони ко рту и крикнул вслед:

— Не удивляться чему?

— Что все слова — это Бог!

И его не стало. Я торчал на крыше станции метро в центре Вены и размышлял о Боге, о том, как мне теперь отсюда слезть и что я скажу родителям мальчишки.

Ответ на последний вопрос я получил через десять минут после того, как наконец ухитрился сползти с крыши, нашел телефонную будку и позвонил Истерлингам, чтобы сообщить им, что в последний раз видел их чадо играющим на крыше набирающего скорость вагона метро.

— Алло!

— Николас!

— Привет, Гарри.

— Ты уже дома?

— Гарри, я сейчас не могу говорить. По телику идут мои любимые мультики. — Он повесил трубку. Я услышал, как моя монетка со звоном проваливается в чрево телефона-автомата.

⠀⠀ ⠀⠀

Нервные срывы, землетрясения, любовные треугольники, мертвые шаманы, принимающие душ собаки и творящие чудеса дети (наряду со многим другим) вполне могут сказаться на душевном состоянии человека. Несмотря на все это, я в тот день шел пешком в отель, хоть и чувствуя какую-то внутреннюю дрожь, но, тем не менее, достаточно спокойный. Разные сюрпризы особенно украшают жизнь, и всегда ждешь, что же будет дальше. Я был совершенно убежден, что именно это ожидание — вообще лучшее, на что можно надеяться в жизни. Мне было ясно, что мы приближаемся к чему-то исключительно важному, что должно случиться в Сару. Слишком уж много тайного и непонятного проявилось на пути туда, доказывая: впереди меня ждет нечто гораздо большее, чем просто строительство какого-то здания для очередного богача.