— Здравствуйте. — я шагнул через порог комнаты, расположенной на третьем этаже рабочего общежития коридорного типа и поморщился — в комнате смердело грязными трусами, носками и прочей гадостью. На застеленных суровыми, серыми одеялами, кроватях, за столом, сидели три мужика и недобро смотрели на меня. И я понимал причину их неприятия — один из жильцов держал в синей от татуировок, руке, бутылку «Русской» с криво наклеенной этикеткой, чей путь в этот мир, однозначно начался не на вино-водочном комбинате.
— Прохоров Михаил Ильич здесь проживает?
— А ты что, мент что-ли? — татуированный отставил бутылку и поднялся, тяжело опершись на стол, так, что жалобно звякнули разномастные стаканы.
— Нет, я из областного архстройнадзора. — я показал удостоверение.
— Ахр… чего? — скривился мужик.
— За состоянием домов следим. Ширяева Антонина Иосифовна вам кем приходится?
— Бабка моя, покойница. — покачнувшись, сел Прохоров и перекрести лом: — Царство ей небесное. А что?
— Ничего, кроме того, что дом ваш, что от бабки остался, ветшает, без присмотра, скоро аварийным будет признан. А аварийные дома подлежат сносу, так как представляют опасность для населения. Вы собираетесь своим наследством заниматься, или нет? Мы вчера там были с проверкой, дом еще вполне можно в порядок привести. И земля же, опять, у самого города. Не нужен вам, отремонтируйте, и дачникам продайте.
— И что, Михалыч вас на территорию запустил? — недоверчиво скривился мой собеседник.
— А куда бы он делся, мы, вообще-то, из областной администрации, как никак.
— Вы из областной, а меня, к примеру, не пускают. Я три года назад, как освободился, туда приехал. Ну понятно, что там в деревне. С этим делом нормально обстоит, и я пьяный погрузчик на ферме запорол. Так Михалыч меня сказал не пускать, и документы, чтобы я дом переоформил на себя, не дает. А я здесь, на койке-месте обитаю, а еще сейчас зарплату не платят, четвертый месяц… — мужик смахнул слезу с ресницы: — Он, вообще, я слышал, городских не жалует, в родительские дома не пускает. У него там местных пацанов человек десять организовано, так они, как псы, любую команду Михалыча выполняют. Говорят, в том годе, Петруху Галкина, что грозился в суд подать и прокуратуру, его гаврики на болото отвезли и там притопили. Участковый приехал по заявлению бабы Петькиной, покрутился, а потом обратно уехал и больше туда носу не кажет. Если что-то надо, он Михалычу по телефону звонит, и тот ему сам все привозит.
Мужик прервался, разлил остатки водки по стаканам, под довольное ворчание собутыльников, выпил, поморщившись, и зажевав отраву морщинистым соленым огурцом, продолжил.
— и вообще, председатель, я слышал, план имеет, всю деревню под себя подгрести. Он местным работу не дает, только трактористу и бригадиру, остальных на вокзале набрал, так они у него почти за бесплатно работают, за выпивку и жратву. Так что, все очень грустно в Журавлевке. Нехорошо там, совсем нехорошо.
Циничное поведение.
Январь 1994 года.
Вчера вечером мы с Виктором Брагиным, совершили, на языке «приказа с двумя нулями», краткий оперативный контакт по телефону, в процессе которого я «слил» оперу информацию оперативного характера, что некий Михалыч, маскирующийся для вида председателем колхоза, организовал в пригородной деревне Журавлевка банду из десятка молодых людей, которые совершают отжим имущества у граждан, грабят проезжающие мимо фуры и частные автомобили, убирают свидетелей, в частности, убили и утопили в болоте некоего Петра Галкина после того, как последний собрался сообщить органам власти о противоправной деятельности Михалыча.
Завтра-послезавтра информация от опера Брагина попадет в общий массив данных, еще через пару дней дойдет до Сельского РУВД, по территориальности, а через недельку за Михалыча и его ребят возьмутся плотненько. В сельской местности, штаты милиции, в отличие от городских отделов, штаты укомплектованы, а вот заявлений поступает мало, вот и вынуждены сельские опера отрабатывать любой сигнал, а тут банда, разбои, грабежи, вымогательство, и, в качестве розочки на торте — убийство.
