Хатидзюэмон был человек кристальной души и непреклонной воли. Вот и на сей раз он возмутился двусмысленной позицией, занятой Куробэем, который заподозрил его в соучастии в грабеже, и явился требовать ответа, намереваясь одним ударом решить все проблемы.
— С лица был ужасно бледен, — доложил Куробэю челядинец. При этих словах Куробэй сам еще больше побледнел. Да, маху дал… Вот уж действительно дал маху! — думал он про себя, наблюдая, как сгущается вечерний сумрак.
— Какой промах! Какой промах! Вот как нагрянет теперь… — преследовала его неотступная мысль. Каждый раз, заслышав шаги у дверей, он порывался вскочить с циновки.
— Дверь! Дверь закройте! И пошлите к Окадзиме человека сказать, что я, мол, нынче задерживаюсь где-то допоздна и потому повидаться с ним по его делу мне будет затруднительно.
Куробэю самому было стыдно за свою трусость. Это, конечно, был главный недостаток его натуры. Во всем остальном он был прав, но при таких обстоятельствах, как сейчас, его малодушие играло роковую роль. Если бы было у него больше мужества, если бы не боялся он вступать в открытую борьбу, то, должно быть, не только не оробел бы, столкнувшись с буйной яростью какого-то Окадзимы, но и не позволил бы Кураноскэ Оиси вертеть собою и всеми остальными. Неужели и впрямь, сколько бы ни менялись времена, конечную победу людям все же приносит только грубая сила? Чем больше Куробэй думал об этом, тем больше охватывало его чувство горестного стыда.
— Разрешите?! — неожиданно снова послышался в прихожей голос Окадзимы.
— Болен я! Скажите ему, что я болен и принять не могу! — торопливо бросил он слуге. Однако нетерпеливый Окадзима уже успел отворить
дверь из прихожей и топал теперь по коридору.
— Срочное дело, милостивый государь! Прошу прощенья, что потревожил вас, когда изволите отдыхать. Будьте любезны, откройте! — требовательно произнес незваный гость, стоя за дверью.
Куробэю захотелось спрятаться и никогда не открывать дверь. Окадзима снова возвысил голос:
— Вы, милостивый государь, распространяете в замке слухи, будто я присвоил деньги из казны. Нет у вас ни стыда, ни совести — такое не подобает истинному самураю. Извольте объясниться! Что? Или вы ничего не помните? Хорошо, в таком случае я приведу свидетелей.
Сделав напоследок это заявление, Хатидзюэмон ушел. Однако Куробэй так и не мог расслабиться. Ведь Окадзима обещал вернуться со свидетелями — небось, сейчас приведет сюда Хару… А Хара-то, между прочим, сам такой слабак! Еще тогда, на общем сборе, все подбивал Куробэя уйти из зала.
— Что же делать-то? Уж больно противник у меня грозен…
— Я так полагаю, что нынче ночью вам, батюшка, лучше отсюда куда-нибудь податься, — предложил старший сын Гунэмон. — В замок сообщите, что, мол, по болезни, для лечения понадобилось. Совсем-то обрывать все связи не стоит. А добро семейное пока можно бы отдать на сохранение какому-нибудь доверенному человеку из наших горожан.
— Точно, так и надо сделать, да поскорее. Что уж хорошего, когда за тобой все время гоняются! Ты распорядись там насчет паланкина. Вещи отдадим на сохранение моему младшему брату, твоему дяде. А сам-то ты как же?
— Мне тоже, конечно, здесь оставаться резона нет. Если вы, батюшка, исчезнете, то, стало быть, за все отвечать мне, вашему сыну.
— Это уж как пить дать. Только вот как народ посмотрит, если отец и сын вместе сбегут?
— Да, если бежать всем вместе, а не порознь, это привлечет больше внимания, народ может всполошиться. По счастью, я обо всем заранее позаботился — багаж-то весь уже собран и поделен.
Да, сынок и впрямь походил на своего родителя. Все семейное имущество он давно уже упаковал и подготовил к отправке, рассчитывая, что все равно вещи скоро придется куда-нибудь отсылать. Доля Куробэя составила семьдесят с чем-то тюков, а доля Гунэмона — более девяноста тюков.
Гунэмон тотчас же отправился к своему дяде Гоэмону Ито и попросил его принять на хранение их имущество.
Вскоре прибыли паланкины. Тот паланкин, что предназначался Куробэю, был женский.
— Ну и хорошо, — заметил Куробэй, — люди меньше интересоваться будут.
Он проворно забрался в паланкин и там затаился.
До рассвета было уже недалеко. Шаги носильщиков отдались эхом в кромешной мгле, и женский паланкин с сидящим в нем Куробэем устремился прочь из Ако в сторону границы земель клана.
Паланкин Гунэмона также был готов к отправке. Вместе с ним должна была ехать жена. Когда уже собрались трогаться в путь, хватились кормилицы, которая ушла куда-то убаюкивать младенца.
— Кормилица! Где ты?! — позвала со двора жена Гунэмона, но ответа не последовало.
— Нельзя ли поскорее! — прикрикнул на нее Гунэмон из паланкина. К ним подбежал слуга:
— Там на улице кто-то идет с фонарем!
— Ох, что если это опять Окадзима?! Нет уж, увольте! А ну давай, садись скорее! С младенцем как-нибудь потом разберемся…
— Но как же…
— Хватит нюни распускать! Смотри, хуже будет! А ну залезай, говорю!
Тем временем малютка, ни о чем не ведая, крепко спал где-то на руках у кормилицы. Впрочем, Окадзима так и не объявился — человек с фонарем оказался случайным прохожим.
