Бросавшиеся на противника беспорядочной гурьбой ронины уже устали, ноги у них заплетались, а добыча все не давалась в руки. Используя преимущества своей позиции, Кураноскэ успешно отражал натиск многочисленных противников. Он будто прирос к своему месту у сосны и никому не давал приблизиться к себе. Ронины изнемогали от нетерпения, но не отчаивались, надеясь все-таки рано или поздно добиться своего. Они понимали, что тянуть далее не в их интересах, и упорно пытались подкрасться к своей жертве поближе, рассчитывая, что в конце концов все-таки один меч не сладит с шестерыми. Одержать верх до сих пор им никак не удавалось, должно быть, просто потому, что у них не было такой воли к борьбе, как у Кураноскэ. Возможно, его подогревала мысль о том, что сейчас, когда посланцы сёгуна вот-вот появятся принимать замок, он как никогда нужен людям для того, чтобы поддержать и ободрить растерянных и легко поддающихся влиянию горожан, иначе может пролиться кровь.
Да, противник у ронинов оказался достойный, и конца схватке все не было видно.
— Пора! — буркнул самурай, получивший свое задание в виде иероглифов на золе, и разомкнул скрещенные на груди руки. Двое других немедленно изготовились к действию. Однако Хёбу Тисака строго запретил им напрямую вмешиваться в подобные дела, и теперь самураи пребывали в тяжелом раздумье.
— Только без суеты!
Ничего не предпринимать было бы явным слабодушием, тем более что у всех троих уже разыгрался аппетит: добыча была у них перед глазами, совсем близко. Нет, все же надо было решаться. Налететь, как буря, одним ударом свалить Кураноскэ, а там под покровом ночи добраться до границы Ако — и поминай как звали…
— Ладно, пошли! — бросил старший, выхватив меч, и все трое, подтянув рукава тесемками, стремительно ринулись вперед, взметая облака пыли. Это были первоклассные мастера меча, тщательно отобранные самим Хёбу Тисакой — из тех, что для меча рождены и ради меча живут на свете.
Кураноскэ, как заметили наемники Уэсуги, вовсе не стремился зарубить насмерть незадачливых заговорщиков, что он, вероятно, мог бы сделать при желании. Обороняясь, он хотел просто отогнать эту докучную свору, не причинив ей особого вреда.
— Проваливайте отсюда, балбесы! — приговаривал он, обнаружив среди нападавших три знакомых физиономии.
«— Глупцы! Какие же глупцы! — беспрестанно твердил он про себя».
Между тем Хатискэ, успевший вовремя скрыться, уже должен был позвать на помощь. Вот-вот примчатся с обнаженным мечом Тикара и верные самураи. Похоже, они уже спешат сюда — уже слышится топот ног… Надо продержаться еще совсем немного…
Он все-таки не терял надежды отогнать своих преследователей и обратить их в бегство прежде, чем подоспевшие на помощь самураи их прикончат. Ожесточенно отбиваясь, Кураноскэ стремительно передвигался с места на место, но и нападавшие, видя его маневры, не отставали. Меч Ёсиды со свистом рассек воздух, и Кураноскэ почувствовал, как лезвие скользнуло у него по волосам. Обернувшись, он нырнул вбок и одним ударом выбил меч из рук у другого ронина, который упорно рвался вперед вслед за Ёсидой.
В эту минуту к месту схватки подбежали трое лазутчиков Уэсуги. Кураноскэ недоверчиво воззрился на дюжих молодцов, которых раньше ему видеть не доводилось. Между тем его противники сами были ввергнуты в замешательство, недоумевая, кто это неожиданно зашел к ним с тыла. Тем не менее бой продолжался, как вдруг Кураноскэ, отражая град ударов, заметил, что к нему на подмогу спешит тот самый давешний нищий.
— Берегись! — крикнул старший лазутчик.
— Ладно-ладно! — отвечали двое других.
Нищий оказался здоровенным детиной. Толстый бамбуковый посох в его руках выписывал такие фигуры, что нападавшие шарахнулись в разные стороны. К тому же посох был не простой. Напрасно противники пытались перерубить его мечами — стальные клинки бессильно отскакивали от коварного бамбука и, выбитые из рук, падали на землю. Нападавшие, плотной стеной обступившие Кураноскэ, смешали ряды и попятились. Нищий же пробился к Кураноскэ поближе и, прикрывая его, как щит, собрался принять на себя натиск.
Однако незадачливые убийцы уже подобрали валявшиеся на земле мечи и дружно обратились в бегство, словно отхлынувшая от берега черная волна. Нищий, яростно размахивая своим посохом, уже вознамерился броситься за ними в погоню, но Кураноскэ остановил его, схватив за руку.
— Пусть убегают!
— Еще чего! — возмутился нищий, пытаясь вырваться. — Надо хоть одного поймать. Выясним у него, кто их подослал!
— Это и так понятно! — осадил его Кураноскэ. — Лучше сам назовись, кто ты такой.
Нищий молчал. В глазах Кураноскэ вспыхнул огонек. Он не сводил с незнакомца оценивающего взгляда. Лицо у нищего было открытое, смелое, с рельефно очерченным носом. Взор горел отвагой. На вид ему было лет двадцать семь — двадцать восемь. Грязные лохмотья явно были надеты для
маскировки.
