Наверху находились две большие комнаты, обращенные на улицу, одинакового размера и планировки, с одинаковыми эркерами. Левая служила спальней нам с Элен. Поднявшись наверх, я увидел, что из-под двери спальни не пробивается свет, а потому решил зайти на несколько минут в другую комнату – мой кабинет.
Может, точней было бы назвать его не кабинетом, а библиотекой. Вдоль стен – сплошь книги, многие из которых были куплены в магазине Дьюсона еще до того, как я сам стал его хозяином. Была, разумеется, и целая секция букинистических изданий. У эркера стояло большое старинное кресло, и по воскресным дням я часами просиживал в нем с книгой в руках, изредка прерываясь для того, чтобы выкурить сигарету, наслаждаясь видом на парк. Иногда мне казалось, что все эти годы я работал ради того, чтобы иметь вот этот кабинет, который дарит спокойное уединение, где царит дух учености, откуда видны зеленые кроны.
Войдя, я направился в глубь кабинета, где у стены стоял застекленный шкафчик. В нем было собственное освещение, которое я сейчас и включил. Я постоял в тишине, глядя на знакомые вещи: завиток волос, маленькую серебряную коробочку, клочок бумаги – записку с неразборчивыми каракулями, старинную книгу, раскрытую так, чтобы был виден летящий авторский росчерк на форзаце. Затем глянул на портрет над шкафчиком: крупный подбородок гордо поднят, светлые глаза грозно потемнели, кудри в небрежном беспорядке, будто растрепанные ветром.
В этот миг, один на один со знанием о своей находке, я почувствовал, что это, должно быть, судьба. Какая-то связь начала устанавливаться между нами.
Когда я вошел в спальню, Элен уже спала. Свет был погашен, но в щель меж неплотно задернутыми шторами сочилось молчание тех дивных звезд. Спящая жена казалась пятном темноты, смутным и теплым, как ее тело под одеялом.
Я тихо разделся и забрался в постель. Она проснулась и прильнула ко мне. Удовлетворяя ее, я чувствовал знакомую боль. Я ласкал ее из чувства долга и вины. Весь день, как всегда, мои глаза следили за каждым юным девичьим телом. И сейчас, в темноте, я вспомнил, как наклонился в магазине за коробкой и увидел под столом раздвинутые ноги Кэролайн.
Несколько минут спустя, когда судорога исказила мое лицо, а тело выгнулось дугой, Кэролайн встала из-за стола и, глядя мне в глаза, задрала юбчонку, прямо как моя дочь недавно. Это коробка, мистер Вулдридж. А что вот это?
Я содрогнулся в последний раз и перекатился на спину, хватая ртом воздух, как человек, нырнувший в ледяную воду. Элен положила голову мне на плечо.
– М-м-м… чудесно было, Клод.
– Да.
Несколько секунд мы лежали молча. Когда мое дыхание успокоилось, я потонул в тишине черного купола над домом, немыслимых пространствах, реве звезд.
– Клод… знаешь, я очень тревожусь за Фрэн.
– Не будь дурочкой. – Иногда безропотная капитуляция жены перед возрастом и ожирением приводила меня в бешенство. – Это просто издержки роста. Перебесится со временем.
– Надеюсь, ты прав. – Последовала пауза. Я знал, что Элен раздумывает, рискнуть ли задать еще вопрос на ту же тему. Наконец она осторожно спросила: – Все-таки ты не думаешь, что нам стоит помочь ей?
– Элен, я устал. Поговорим об этом утром, ладно?
– Хорошо, дорогой.
Она отвернулась – тихо, стараясь не беспокоить меня, но она была такой крупной, что кровать не могла не закачаться под ее тяжестью. Мне вспомнилось, как мы с Россом, когда Элен не было в кухне, смеялись над ее необъяснимыми страхами. Самой Элен никогда не пришло бы в голову кого-то высмеивать. Для этого в ней было недостаточно злости. Она ни за что не рискнула бы причинить боль другому.
– Элен?
– А-а?
– Я люблю тебя. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я тебя люблю, правда, и всегда буду любить. Я никогда никого так не любил.
Тишина.
– Ты веришь мне, да?
– Ну конечно верю, Клод.
Элен поворочалась, устраиваясь поудобней.
Я закрыл глаза, и прошедший день встал передо мной. Фредди, роющийся в урне на залитой весенним солнцем улице. Вернон, вздыхающий вслед мотоциклисту – эдакому богу молнии и урагана. Это напоминает ответ к кроссворду. Всяк из нас – криптограмма. Возможно, сейчас, засидевшись далеко за полночь, он бьется над ней. Всяк – из коробки в книжном магазине, из магазина – коробки с книгами. Байрон так или иначе подает мне знак. Наверняка это не просто случайность. Фрэн, задирающая… призраки, сошедшиеся в Гринвичском парке. Деревья, темнеющие до того, как опустится мрак. Кажется, они удерживают ночь, покуда не наступит настоящая тьма. Тогда они со вздохом отпускают ее. Синева покинула небо.
Вдруг словно свет вспыхнул, и я понял: второй раз за этот день мне явилось видение. Все представлялось ясней, чем раньше. Я видел молодого человека, пишущего у окна, но теперь мне был слышен и скрип его пера, и его бормотание. На нем была свободная белая рубашка. Рядом на столе – пустой стакан. Ставни были распахнуты, и ветерок нес в комнату гнилостный запах каналов. Трепетало пламя уже ненужной свечи, бледное в свете чистой и мерцающей венецианской зари, встающей над водой.