От безнадежности задачи я до конца дня пребывал в мрачном настроении. Как бы там ни было, я всегда с безразличием относился к выходным дням. Приехал Росс, как собирался, и помог готовить ланч. В противоположность моему, у него настроение было приподнятое – он закончил книгу и объявил себя гением. После ланча мы вышли в залитый солнцем сад, где, попивая пиммз, первый раз в этом году сыграли в крокет. Элен с Россом играли с азартом, Элен – потому что получала удовольствие от игры, Росс – потому что всегда должен был выигрывать. Я тоже принимал участие, благодушно подыгрывая одной стороне, а меж тем с тоскливым отчаянием думал о мемуарах, пытаясь представить себе толщину и плотность бумаги, цвет старинных чернил, первую фразу. Окончательная версия мемуаров, переданная Джону Мюррею, была написана на листах большого формата. Я гадал, сколько страниц удалось прихватить с собой Марии Апулья, хотя, в общем, это не имело большого значения: даже одна найденная страница стала бы фундаментальным открытием. Чем больше я думал о мемуарах, тем меньше мне верилось, что когда-нибудь я смогу взять в руки те бесценные страницы.
Элен играла со своей обычной неуклюжей грацией, расстраиваясь всякий раз, когда шар не попадал в ворота. Росс был безжалостен, а поскольку я мало внимания обращал на игру, победа ему была обеспечена. К тому же, независимо от того, прекрасный он был игрок или неважный, он просто зверел, когда начинал проигрывать.
Фрэн вернулась под вечер и сразу поднялась к себе, предположительно собираясь позаниматься. Я решил поговорить с ней завтра, но Элен о своем намерении ничего не сказал. Росс засиделся у нас допоздна. За ужином говорили только он и Элен.
Наконец мы с Элен отправились спать. Она не пыталась возбудить меня и скоро уснула. Я лежал с открытыми глазами, думая о мемуарах, обессилев от пустоты целого дня безделья. Если моя карьера и впрямь закончена, то впереди меня ждет только вот это: нисхождение в сумерки осени, тишина, сгущающаяся как мрак, пустота воскресений.
Хотя назавтра был рабочий день, я опять долго валялся в постели. Меня мучила мысль: почему Джон Мюррей, издатель Байрона, сжег мемуары? Ни одно из объяснений, предлагавшихся с тех пор, не было убедительным. О кровосмесительной связи Байрона с его сестрой, например, всем было известно еще до его смерти. Простое подтверждение этого факта не могло послужить поводом для уничтожения мемуаров величайшего поэта того времени. Как, впрочем, и пикантные подробности его разнообразных любовных связей. Мне казалось, что причина тут куда серьезней.
По дороге в город я сделал небольшой крюк и проехал, просто из любопытства, мимо своего антикварного магазина. Кристофера на месте не было. Женщина за прилавком была мне незнакома – с недавнего времени мой сын самостоятельно нанимал и увольнял персонал двух магазинов, – и, увидев ее, я понял, насколько изменился мой собственный бизнес. Однако что меня интересовало больше – это комод Клайва. Тщательно вычищенная и заново покрытая лаком, подделка красовалась на почетном месте – в витрине магазина. Ни один человек, разбирающийся в подобных вещах, не прошел бы мимо, оставшись равнодушным. Вопреки моему распоряжению Кристофер не стал снижать на него цену.
Поначалу я был приятно удивлен: парень следовал по стопам своего отца, готовый, в конце концов, преступить законы кантианской морали ради кайфа, какой испытываешь, провернув удачную сделку. Однако, приближаясь к Лондону, я что-то приуныл. Мне почему-то казалось, что новое поколение Вулдриджей должно быть иным, не таким нечистоплотным. Честный сын стал бы оправданием моей собственной карьеры. Но вместо этого грехи отцов, похоже, передались детям.
В городе мне пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы припарковаться. Я нашел место сразу за Лонг-Экр и дальше двинулся пешком. Первым делом я зашел в справочную библиотеку близ Лестер-сквер, где имелись телефонные справочники со всего света. Там я выписал адреса всех Апулья, живущих в Неаполе: при определенном везении кто-нибудь из них окажется потомком той Апулья, которая, согласно Гилберту, украла мемуары. Если это не приведет меня прямо к книге, то хотя бы даст ниточку для дальнейших поисков.
Я быстро выписал адреса, поскольку в целом городе было только двенадцать Апулья. На мой взгляд, это было не слишком хорошим знаком: мне казалось, что чем продолжительней и сложней поиски, тем вероятней, что рукопись окажется подлинной. Изготовители подделок, желая наверняка вывести меня на мемуары, выбрали бы, конечно, более необычную фамилию.
Закончив дела в библиотеке, я двинулся по Лонг-Экр к Стенфорду. Мое отражение в витринах магазинов было серым и измученным. Я купил карту Неаполя и поехал к себе в книжный магазин. Когда я вошел в зал, Вернон занимался покупателем, как всегда, словно вросши лакированными туфлями в ковер, и явно собирался порекомендовать клиенту заглянуть к Блэкуоллу, через дорогу.