Не все из хранящихся здесь книг были старинными. В комнате находилось и мое собрание современных первоизданий, которые я приобретал, рассчитывая со временем выгодно их перепродать. Отказ Вернона марать руки о книги двадцатого века был одной из причин его банкротства. Когда я сказал ему, что мы, как все наши конкуренты, должны начать торговать современными изданиями, представляющими интерес для коллекционеров, он, можно сказать, высмеял меня. Неделю спустя я у него на глазах получил пятьсот фунтов за экземпляр «Брайтонского леденца»[3] (прекрасное издание в суперобложке). Невозмутимый Вернон едва не взорвался, и я чувствовал, что, будь он в тот день один в магазине, он скорее спрятал бы книгу, чем выставил ее на продажу.
В одном из углов комнаты, в конце короткой тропки между штабелями книг, стоял сейф, который теперь исполнял чисто отвлекающую роль. Я не использовал его по прямому назначению с тех пор, как другой мой пронырливый приятель по антикварному бизнесу выиграл у меня пари по пьяной лавочке, заявив, что минуты не пройдет, как он его вскроет. Для меня это явилось откровением и стоило мне пятидесяти потерянных фунтов. С тех пор, следуя его совету, я все ценное держал под половицей. Над сейфом я повесил гравюру, изображавшую кремацию Шелли: возле языков пламени – Байрон с развевающимися кудрями, воплощенная аристократическая надменность. Порой, когда я задерживался тут на минуту, казалось, что странная тишина, обволакивающая комнату, исходит главным образом от этого застывшего образа поэта с гордо поднятым подбородком, опирающегося на трость. А еще казалось, что здесь так тихо от бесконечных штабелей книг – некоторые из них доходили до пояса. Потом кладовая представлялась мне слоновьим кладбищем: книги удалялись сюда от мира, которому больше были не нужны, чтобы найти здесь покой и уединение и умереть в сочувственной пыли.
Мой стол стоял у окна в дальнем конце комнаты. Расчистив место среди бумаг, почтовых открыток, авторучек, кнопок и прочего хлама, я поднял коробку и поставил на горячий параллелограмм солнечного света. Затем одну за другой просмотрел книги, потому что, даже имея дело с Пройдохой Дейвом, никогда не знаешь наверняка, не попадется ли что стоящее.
Разумеется, ничего интересного, пустая трата времени. Хотя в коробке обнаружилось немного больше приличных книг, чем можно было ожидать от Дейва: среди драных томов пятидесятых годов в твердом переплете затесалось несколько изданий Викторианской эпохи; впрочем, все они явно не представляли никакой ценности, даже я, непрофессионал, это понял. Вернон едва бы удостоил их взглядом.
Некоторое время я сидел, обдумывая, как бы тактично дать понять Пройдохе, чтобы он отказался от надежды стать поставщиком букинистических книг: Вернон старый человек, и для него будет настоящим испытанием видеть развязного Дейва, таскающего в магазин коробки с макулатурой в бумажных обложках. Я сам порядком устал от него за тридцать лет нашего знакомства. Дейв был частью «сумеречного мира» между мелким бизнесом и мелкой преступностью, который так процветает на юге Лондона. Где он добывал свой антиквариат, было для меня тайной, в которую я слишком не углублялся. В конце концов, правда – первейший враг коммерции.
Глядя на кучу потрепанных разномастных книг, вываленных из коробки на стол, я, как обычно, гадал, откуда они, черт побери, взялись у Дейва. Потом, тоже как обычно, почувствовал жалость к бедному старому Пройдохе. На глаза попалась Библия начала девятнадцатого века, и я подумал, не заплатить ли ему двадцатку хотя бы за нее. Однако, взяв ее в руки, убедился, что она в ужасном состоянии. Форзац порван, переплет обтрепан. Увы, ни один книжный коллекционер не заинтересуется таким экземпляром.
Я со вздохом положил книгу обратно на пятно солнечного света. Даже верхняя крышка переплета неровная, на пару миллиметров не прилегает к форзацу. Я поднял книгу и потряс: может, там что есть между страниц. Но нет, пусто. Единственное возможное объяснение – кожа переплета ссохлась, оттого и крышка приподнялась.
Я сидел, удивляясь, что кожа может настолько сильно съежиться, и крутил обручальное кольцо на пальце. Такая у меня была привычка, когда я глубоко задумывался. Всегда мне надо, чтобы руки были чем-то заняты, я вообще не мог сидеть без дела. Если б мне когда-нибудь удалось снять кольцо, я, наверно, увидел бы, что протер себе на пальце глубокую бороздку: я крутил его аж двадцать пять лет честного брака.
Вскоре я совершенно забыл о книге. Мои мысли, еще мгновение назад сосредоточенные, блуждали бесцельно: мысли человека, который чего-то добился в жизни, чьи дети уже выросли и которого больше ничто не волнует.
Легкое жжение в желудке вернуло меня на землю. Это был не тот пылающий огонь, как недавно, внизу, а лишь его отзвук, почти ласковое тепло. Газ в горелке был привернут до едва заметных, мягко пульсирующих голубых язычков. Возможно, все, что мне было нужно, это чего-нибудь перекусить.