— Как, сударь? Вы хотите ехать?
— Да!
— Не видев вашей невесты?
— Молчи!
— Помилуйте, сударь! Как вам ехать сегодня?
— Да! сегодня… сейчас… сию минуту!..
— Но куда, сударь? К нам в деревню?
— Нет! здесь мне душно… Дальше, дальше! Туда, где я могу утонуть в крови злодеев-французов.
— Говорят, сударь, что они недалеко от Москвы.
— Недалеко? Итак, в Москву!
— А рана ваша?
— Не бойся! Я умру не от нее. Ступай скорее! Ямщик, который нас привез, верно, еще не уехал. Чтоб чрез полчаса нас здесь не было. Ни слова более! — продолжал Рославлев, замечая, что Егор готовился снова возражать, — я приказываю тебе! Постой! Вынь из шкатулки лист бумаги и чернильницу. Я хочу, я должен отвечать ей. Теперь ступай за лошадьми, — прибавил он, когда слуга исполнил его приказание.
— Но если ямщик попросит двойные прогоны?
— Дай вчетверо, но чтоб чрез полчаса нас здесь не было.
Егор вышел, а Рославлев начал писать следующее:
«Я не дочитал письма вашего. Вы графиня Сеникур, жена пленного француза, — на что мне знать остальное? Не о себе хочу я говорить — моя участь решена: смерть возвратит мне спокойствие; она потушит адское пламя, которое горит теперь в груди моей; но вы!.. Слушайте приговор ваш! Вы не умрете ни от стыда, ни от раскаяния; проклятие всех русских, которое прогремит над преступной главой вашей, не убьет вас — нет! вы станете жить. Прижав к сердцу обагренную кровью русских, кровью братьев ваших, руку мужа, вы пойдете вместе с ним по пути, устланному трупами ваших соотечественников. Торжествуйте вместе с ним каждую победу злодеев наших! Забудьте, что вы русская, забудьте бога… Да! вы должны выбирать одно из двух: или вовсе забыть его, или молить, чтоб он помог французам погубить Россию. В этой смертной борьбе нет средины или мы, или французы должны погибнуть; а вы — жена француза! Умрите, несчастная, умрите сегодня, если можно, — я желаю этого. Да, Полина, я молю об этом бога… Я чувствую… да, я чувствую, что еще люблю вас!..»
Рославлев перестал писать; крупные слезы покатились градом по лицу его.
— А! Владимир Сергеевич! — сказал лекарь, входя в комнату, — вы уж и встали? Ну что, как вы себя чувствуете?
Рославлев закрыл платком глаза и не отвечал ни слова. Лекарь взял его за руку и, поглядев на него с состраданием, повторил свой вопрос.
— Я здоров, — отвечал Рославлев, — и сейчас еду.
— Что вы? Как это можно? У вас жар.
— Вы ошибаетесь, — перервал Рославлев, положив руку на грудь свою. — Здесь холодно, как в могиле.
— Вам надобен покой.
— Не бойтесь! — сказал с горькой улыбкою Рославлев. — Я найду его.
— Но по крайней мере, примите это лекарство и дайте мне перевязать вашу руку.
— И, полноте! на что это? Я могу еще владеть саблею. Благодаря бога правая рука моя цела; не бойтесь, она найдет еще дорогу к сердцу каждого француза. Ну что? — продолжал Рославлев, обращаясь к вошедшему Егору. — Что лошади?
— Привел, сударь!
Рославлев встал и, шатаясь, подошел к лекарю.
— Вот письмо к Палагее Николаевне, — сказал он. — Потрудитесь отдать его. Прощайте!
Лекарь взял молча письмо и вышел вслед за Рославлевым на крыльцо.
— Прощайте, прощайте… — повторял Рославлев, садясь в телегу. — Скажите ей… Нет! не говорите ничего!..
— Я сегодня поутру ее видел, — сказал вполголоса лекарь, — и если б вы на нее взглянули… Ах, Владимир Сергеевич! она несчастнее вас!
— Слава богу! Итак, этот француз не совсем еще задушил в ней совесть!
— Я лекарь, Владимир Сергеевич; я привык видеть горесть и отчаяние; но клянусь вам богом, в жизнь мою не видывал ничего ужаснее. Она в полной памяти, а говорит беспрестанно о церковной паперти; видит везде кровь, сумасшедшую Федору; то хохочет, то стонет, как умирающая; а слезы не льются…
— Ступай! — закричал Рославлев. Извозчик тронул лошадей. — Нет, нет! постой! Итак, она очень несчастлива? — продолжал он, обращаясь к лекарю, — Очень?.. Послушайте! скажите ей, что я здоров… что она… подайте назад мое письмо.
Лекарь подал ему письмо; Рославлев схватил его, изорвал и закричал извозчику:
