— В Кремле! — повторили все в один голос. С полминуты продолжалось мертвое молчание: слезы катились по бледным щекам Ижорского; Ильменев рыдал, как ребенок.
— Кормилица ты наша! — завопил наконец, всхлипывая, Буркин, — и умереть-то нам не удалось за тебя, родимая!
— Несчастная Москва! — сказал Ижорской, утирая текущие из глаз слезы.
— Бедный Рославлев! — примолвил Зарецкой с глубоким вздохом.
— Бабушка, а бабушка!.. что это так воет на улице?
— Спи, дитятко, спи! это гудит ветер.
— Бабушка! мне что-то не спится.
— Сотвори молитву, родимый! да повернись на другой бок, авось и заснешь.
Так разговаривали в низенькой избушке, часу в 12-м ночи, внук лет десяти с своей старой бабушкой, подле которой он лежал на полатях.
— Бабушка! — закричал опять мальчик, приподнявшись до половины, — что это так рано нынче светает?
— Что ты, батюшка! Христос с тобою!.. Куда светать, и петухи еще не пели.
— Постой-ка! — продолжал мальчик, слезая с полатей, — я погляжу в окно… Ну как же, бабушка? на улице светлехонько… Вон и старостин колодезь видно.
— Что за притча такая? — сказала старуха, подходя также к окну.
— Мати пресвятая богородица! — вскричала она, всплеснув руками. — Ах, дитятко, дитятко! ведь это горит наша матушка-Москва!
— Смотри-ка, бабушка! — закричал мальчик, — эко зарево!.. Словно как ономнясь горел наш овин — так и пышет!
В эту самую минуту кто-то постучался у окна.
— Кто там? — спросила старуха.
— Эй, тетка! — раздался мужской голос, — отвори ворота.
— Да кто ты?
— Проезжие.
— Я постояльцев не пускаю.
— Да впусти только обогреться; мы тебе за тепло заплатим.
— Впусти, бабушка, — сказал мальчик, — авось они нам что-нибудь дадут, а ты мне калач купишь.
— Эх, дитятко! ведь мы одни-одинехоньки; ну если это недобрые люди? Правда, у нас и взять-то нечего…
— Эй, хозяйка! — закричал опять проезжий, — да впусти нас: мы дадим тебе двугривенный.
— Слышишь, бабушка?..
— Ну ин ступай, Ваня, отвори ворота.
Мальчик накинул на себя тулуп и побежал на двор, а старуха вздула огня и зажгла небольшой сальный огарок, вставленный в глиняный подсвечник.
— Через минуту вошел в избу мужчина среднего роста, в подпоясанном кушаком сюртуке из толстого сукна и плохом кожаном картузе, а вслед за ним казак в полном вооружении.
— Здравствуй, хозяйка! — сказал проезжий, не снимая картуза. — Ну, что, далеко ль отсюда до Москвы?
— Верст десять будет, батюшка! — отвечала старуха, поглядывая подозрительно на проезжего, который, войдя в избу, не перекрестился на передний угол и стоял в шапке перед иконами.
— Десять верст! — повторил проезжий. — Теперь, я думаю, можно своротить в сторону. Миронов! — продолжал он, обращаясь к казаку, — поставь лошадей под навес да поищи сенца, а я немного отдохну.
Когда казак вышел из избы, проезжий скинул с себя сюртук и остался в коротком зеленом спензере с золотыми погончиками и с черным воротником; потом, вынув из бокового кармана рожок с порохом, пару небольших пистолетов, осмотрел со вниманием их затравки и подсыпал на полки нового пороха. Помолчав несколько времени, он спросил хозяйку, нет ли у них в деревне французов.
— Нет, батюшка! — отвечала старуха, — покамест бог еще миловал.
— А поблизости?
— Не ведаю, кормилец!
— Что, тетка, далеко ли от вашей деревни Владимирская дорога?
— Не знаю, родимый.
— Да что ты ничего не знаешь?
— И, батюшка! мое дело бабье; вот кабы сынок мой был дома…
— А где же он?
— Вечор еще уехал на мельницу, да, видно, все в очередь не попадет; а пора бы вернуться. Постой-ка, батюшка, кажись, кто-то едет по улице!.. Уж не он ли?.. Нет, какие-то верховые… никак, солдаты!.. Уж не французы ли?.. Избави господи!
— А много ли их? — спросил проезжий, вскочив торопливо со скамьи.
— Только двое, батюшка!
— Только? — повторил спокойным голосом проезжий, садясь опять на скамью и придвинув к себе пистолеты.
— Вот они остановились против наших ворот; видно, огонек-то увидели… стучатся!.. Кто там? — продолжала старуха, выглянув из окна.
— Русской офицер! — отвечал грубый голос. — Отворяй ворота, лебедка! Да поворачивайся проворней.
— Что, батюшка, впустить, что ль?
Проезжий в знак согласия кивнул головою.
— Ваня! — продолжала хозяйка, — беги отопри опять ворота.
— Ах, как я иззяб! — сказал наш старинный знакомец Зарецкой, входя в избу. — Какой ветер!.. — Тут он увидел проезжего и, поклонясь ему, продолжал:
— Вы также, видно, завернули погреться?
— Да! — отвечал проезжий.
— Но я советую вам не скидать шинели: в этой избенке изо всех углов дует. Я вижу, что и мне надобно опять закутаться, — примолвил он, надевая снова свой толстый сюртук и подпоясываясь кушаком.
Зарецкой поглядел с удивлением на чудный наряд проезжего, которого по спензеру с золотыми погончиками принял сначала за офицера.
— Вам кажется странным мой наряд? — сказал с улыбкою проезжий. — А если б вы знали, как он подчас может пригодиться!..
— Извините! — перервал Зарецкой, продолжая смотреть с любопытством на проезжего, — или я очень ошибаюсь, или я не в первый уже раз имею удовольствие вас видеть: не могу только никак припомнить…
