А хамсин подступал. И может так получиться, что он, навалившись на город, словно армия монгольских завоевателей[15], сделает операцию по освобождению невозможной…
— Брат, я Аул. Брат, я Аул, ответь…
Столь странный позывной — Аул — принадлежал осетину по имени Юрий, штатному снайперу группы. Осетины, аномалия Кавказа, гордый и воинственный народ, были типичными кавказцами внешне и в то же время — убежденными христианами. Юрий служил России, как служили до этого несколько поколений его предков. Его прадед брал Берлин в звании полковника Советской армии. Он сам был изгнан из рядов Российской армии за то, что упорно не желал воровать и говорил правду-матку в лицо. Снайпером он был изумительным, его готовили к службе в армии с детства, в горах…
— Брат, на приеме…
— Движение. Один мотоцикл…
Осетин сейчас взобрался на пальму, из веревки сделал себе что-то вроде обвязки и со своей винтовкой ОА-10[16] господствовал над местностью, обеспечивая поражение практически любой цели метров до восьмисот. Как он со смехом сказал: всегда мечтал залезть на пальму и жрать бананы прям с нее. Вот только бананов почему-то тут не было.
— Наш?
— Никак нет. Араб.
— Один?
— Так точно.
— Пропусти. Секи дорогу.
— Есть.
Позывной «Брат» принадлежал отставному капитану, бойцу сорок пятого полка ВДВ[17]. Его вышибли из армии за то, что в свое время подписал письмо, призывающее мало понимающего в военном деле министра обороны прекратить погром армии.
— Слышу… — сказал Лютый, пулеметчик, залегший с пулеметом.
Треск мотоциклетного двигателя был едва слышен, но приближался.
— Кузьма, Ветер — прикрытие, — приказал Брат, — остальным готовность.
Еще двое вынырнули из бункера и, пробежав с пару десятков метров, упали на заранее намеченные позиции, обеспечивая оборону как фронта, так и тыла…
— Чисто с фронта, чисто справа…
— Чисто с тыла, чисто слева…
Сам Брат подтянул поближе короткий десантный пулемет К3, южнокорейскую, очень качественную копию «Миними» и тоже залег…
Мотоцикл приближался. Маленький, трещащий мотором, похожий на старые минские «макаки», которые в деревне дарили пацанам на шестнадцать лет, но неприхотливый и жрущий самый дрянной бензин. На мотоцикле восседал, как на спине верблюда среднего роста, оборванный, закутанный в клетчатый платок араб. Ветер относил в сторону вонь, которая исходила от этого араба, густой и омерзительный, почти трупный запах. В культуре Востока совершенно отсутствует потребность в чистоте тела, вода слишком ценный продукт, чтобы расходовать его на помывку…
Араб оставил мотоцикл в пятидесяти-шестидесяти ярдах от бункера, на проселочной дороге — просто положил его наземь и бросил. Медленно пошел навстречу бункеру, подняв руки…
Брат, держа пулемет наготове, вышел навстречу, будто вырос из этой негостеприимной земли подобно ворующему по ночам души людей джинну.
Оба они — Брат и приехавший араб — одновременно увидели друг друга. Араб сделал знак левой рукой — ни один араб не стал бы использовать для этого левую руку[18], — и брат зеркально повторил это уже правой рукой.
— Дела тех, которые не веровали, подобны миражу в пустыне: жаждущий считает это водой, а когда подойдет к нему, видит: это — ничто…
— …И находит он с собой только Аллаха, который потребует с него полного отчета о делах его…[19] — завершил араб.
Брат шагнул навстречу арабу, и они крепко обнялись…
— Салам…
— Салам, брат…
— Твои люди были неосторожны. Кто они?
— Они живы?
— Не уподобляйся еврею. Да, они живы. Мне удалось предупредить их до того, как они сделают непоправимую глупость.
— Где они?
— В апельсиновых рощах. Там есть места, где опасно находиться даже змеям…
Плащ-палатками люди в бункере заткнули и завесили бойницы, через которые мог просочиться свет. Суровые, бородатые лица склонялись над картой…
