— Ванька, а надергай-ка мне из истории,
чего надо! А тот:
— Чего изволите-с?
За тысячу двести лет русской истории было много, и всякого. И деспотизма, и демократии, и варягов, и татар, и безумного, и гениального, и высокого, и низкого, и светлого, и темного, как самая угольно-черная ночь... Любого.
У любого человека есть свои предпочтения в этих нагромождениях. Кто-то нравится больше, что-то меньше. Кому Григорий Скуратов, обер-палач Ивана Грозного.
Кому князь Серебряный, первый русский западник, перестроивший московитскую армию по образцам гусарии Великого княжества Литовского и Русского.
Скажем, Иосиф Сталин очень высоко ценил «прогрессивную роль» в истории Малюты Скуратова. Он велел Эйзенштейну снять фильм «Иван Грозный» и отметить в нем прогрессивную роль Малюты и всей опричнины в целом. Наверное, восстань из гроба глава опричников Малюта Скуратов и посмотри на «себя» в этом фильме, удивлению его не было бы предела. Фильм творил миф, легенду — такого Скуратова, который был нужен Сталину. Который оправдывал бы политику Сталина как «исторически неизбежную».
Скажем, граф Алексей Константинович Толстой не особенно ценил Малюту, но очень любил князя Сереб-ряного. Князь Серебряный в его описании вряд ли очень похож на себя живого, на реального князя Аники-ту Серебряного, жившего в XVI веке. Это — тоже миф, но необходимый другим людям и для другого. Выдуманный Толстым, милейший князь Серебряный показывает, как хорошо быть русским европейцем, западником, какой это славный народ.
Нравятся не только люди. В разных эпохах, в разных русских государствах, в разном общественном кругу мы чувствуем себя то своими, то чужими. Наши представления о Древнем Новгороде могут быть очень далеки от реальности... Скажем, прочитали мы популярную книжку или исторический роман, напридумывали себе, как и что могло происходить... Было, может, и не совсем так, даже совсем не так — но для нас уже начал жить наш, нами придуманный Древний Новгород, и мы уже чувствуем себя в нем как дома.
Древний Новгород — слишком давно?
Но стать «своим» может и время Пушкина, и эпоха Александра II, и время контрреформ Александра, и эпоха Столыпина, и Гражданская война. А в пределах любого времени опять же ближе вам или дальше какие-то люди, общественные группы, сословия, типажи...
Лично на меня мир и покой снисходят в двух местах Старой России: в старых дворянских усадьбах пушкинского времени и в кабинетах петербургской профессуры конца XIX — начала XX века.
Почему? Очень понятно. Кабинеты профессуры — это «вчера» и моей семьи, и моего общественного слоя. Мой частный вариант приехать «в деревню к бабушке».
Побывать в доме интеллигентного помещика начала XIX века — в культурно-историческом смысле значит побывать «в доме у дедушки моей бабушки». В гостях у общественного слоя, который породил русскую интеллигенцию, жившую полувеком позже.
Когда я прохожу через барский дом в Тригорском или Михайловском, все говорит мне: я дома. Эти скрипучие некрашеные полы, побеленные стены, на которых висят порой весьма художественные картины и гравюры. Эти книги на разных языках, красивые старинные часы и музыкальные инструменты. Такое родное, с молоком матери всосанное сочетание небогатой и в то же время достойной, интеллигентной жизни, где все, связанное с культурой, ценится и составляет важную часть быта.
Не все помещики были таковы? Несомненно! Но дома 99% помещиков и не превращены в музеи. Они никому не интересны, в точности как и их хозяева. А чувство духовной родины возникает у меня там, где есть творчество и есть духовная жизнь. Дело тут вовсе не в сословии. Иногда чувство сопереживания, даже чувство общности исторической судьбы вызывает никакой не интеллигент.
Всякий раз проходя мимо Казанского собора, я вспоминаю: это построил человек, до 26 лет бывший крепостным мужиком.
Андрею Никифоровичу Воронихину повезло — в родном селе Усолье Пермской губернии он не был с самого босоногого детства. Владелец Воронихина был разумен, добр, щедр и в 17 лет отправил способного парня учиться на художника. Тот и учился в Петербурге и за границей, а в 1786 году был выкуплен почитателями его таланта.
Уже под конец жизни, в начале XIX века, построил он два эти потрясающих здания: Казанский собор и Горный институт. Творчество Воронихина — и его постройки, и написанные им портреты — считается одной из вершин русской и мировой архитектуры.
Мне близок, симпатичен барин, с которым его умный крепостной пил кофе и вел долгие беседы об искусстве. Судя по всему, этому барину Андрей Воронихин был искренне благодарен, и уже вольным рисовал виды дворца и дачи Строганова под Петербургом, акварель «Вид картинной галереи в Строгановском дворце» (за нее он получил звание академика).
Симпатичен и бывший крепостной. Вероятно, были трудности со знанием языков, общей культурой — обычные сложности интеллигента первого поколения. Уважаю. Сочувствую. Солидарен. Жаль, не удастся познакомиться лично, нас разделяют века.
