Еще хуже, что и 8о лет спустя российская пресса продолжает уныло пережевывать в многополосных статьях Александра Ципко или Андраника Миграняна все ту же, давно навязшую в зубах тему «Почему победили большевики?», ссылаясь на де Токвиля и на Бердяева, и демонстрируя тем самым, что так ничего и по сей день не поняли. Да как же могли большевики, спрашивается, не победить, если их оппонентам и в голову не пришли даже самые простые идеи, способные вывести их из игры? В таких условиях они были, можно сказать, обречены победить. Их, если угодно, принудили победить. Не сделав даже попытки выработать альтернативную политическую стратегию, российская интеллектуальная элита собственными руками провела эту политическую пешку в ферзи. И Токвиль здесь совершенно ни при чем.
Короче, даже если альтернатива большевизму была, думать о ней оказалось некому. «Национально ориентированные» либералы не были к ней готовы, не были для нее «политически воспитаны». Ведь даже отречение царя в феврале 1917-го, в котором виднейшую роль играли думские либералы (не говоря уже о корниловском мятеже), мотивировалось исключительно «патриотической» необходимостью продолжать самоубийственную войну, а вовсе не попыткой ее остановить. И стало быть, обречена была февральская революция еще до того, как началась.
глава первая ВВОДНЭЯ
глава вторая У истоков «государственного патриотизма»
глава третья Упущенная Европа
глава четвертая ошибкэ герцвнэ
глава пятая Ретроспективная утопия
глава шестая Торжество национального эгоизма
глава седьмая Три пророчества
глава восьмая На финишной прямой
ДЕВЯТАЯ
Как губили
петровскую Россию
глава десятая Агония бешеного национализма
глава
одиннадцатая Последний СПОр
глава девятая
Как губили петровскую Россию
В некотором смысле Россия так никогда и не наверстала тридцать лет, потерянных при Николае. Александр П реформировал страну; Александр HI апеллировал к националистическим чувствам... В царствование Николая II страна обрела неустойчивое конституционное устройство. Но всё это оставалось каким-то неуверенным и неполным. И обрушившийся в пожаре 1917-го старый порядок был все еще тем же архаическим старым режимом Николая I.
Я надеюсь, что неожиданный финал предыдущей главы, оборванный будто на полуслове, достаточно разочаровал и раздразнил читателя, чтобы он потребовал объяснений. Ведь то, что там утверждается, и впрямь почти невообразимо. Легко ли в самом деле представить себе, что Катастрофы семнадцатого года - а вместе с нею и «красной» эпопеи, затянувшейся на три поколения и, словно топором, разрубившей на две части мир, - могло и не быть? И что зависело быть^ей или не быть вовсе не от готовности большевиков штурмовать «самое слабое звено в цепи империализма» и даже не от социально-экономических условий, превративших Россию в это самое «слабое звено», как учили нас историки на протяжении десятилетий, но точно так же, как в XVI веке, от поведения ее культурной элиты? Тем более представляется это фантастическим, что лишь утверждается, но не доказывается.
С другой стороны, подумаем, каким образом мог Соловьев предсказать национальное самоуничтожение России еще за 30 лет до того, как оно совершилось? И ведь предсказал он его, даже не подозревая, что 19 лет спустя образуется партия большевиков или что социально-экономические условия в стране сложатся именно так, а не как-нибудь иначе. Предсказал лишь на основании вырождения русского национализма, заразившего своей деградацией культурную элиту страны. И сбылось ведь предсказание один к одному. Так при чем же здесь, спрашивается, большевики?
ID И ШКОЛЫ Как губ*™ петровскую Россию
Короче, жесткая и нарочито бездоказатель-
ная концовка предыдущей главы предназначена была шокировать читателя. Подготовить его к возмутительной мысли, что никакие большевики не герои нашей драмы. Что роль их в ней, по сути, не отличалась от роли, допустим, ножа в человекоубийстве. Кто, однако, объявляет нож, каким бы ни был он острым, ведущим актером трагедии?
Есть три главные школы в мировой историографии Катастрофы семнадцатого. Самая влиятельная из них, школа «большевистского заговора», сосредоточивается на расследовании закулисных сфер жизни страны, например, на генезисе русского марксизма или на перипетиях социал-демократических и вообще лево-радикальных движений, или, наконец, на формировании большевизма. Одним словом, всего того, что Достоевский называл «бесовством».