В частности, как полагает популярный сегодня в Америке историк Ниалл Фергюсон, «русские упорно игнорировали все свидетельства, что их политическая система рухнет из-за напряжения еще одной войны, пришедшей по пятам поражения от рук Японии в 1905 году. Только у французов и у бельгийцев не было выбора. Германия напала на них и они должны были драться»44. Тот же Фергюсон предположил даже, что, не ввяжись в 1914 году в войну Британская империя, она и сегодня была бы мировой державой45.
Так или иначе, свобода от угрюмого советского фатализма, до сих пор сковывающего по рукам и ногам российских историков, внушает надежду, что ответы на вопросы, так и не поставленные их коллегами в нашем отечестве, могут быть в конце концов найдены. Но где она, эта свобода, в сегодняшней России?
Есть, однако, в мировой историографии несколько пусть и косвенных, но все же интересных версий, пытающихся объяснить предсмертную патриотическую истерию, сотрясавшую культурную элиту России в начале XX века. Было бы недобросовестно, да и нелепо их
Cited in Foreign Affairs. 2008, May/June. P. 22.
игнорировать. Попробуем в них разобраться.
Честно сказать, работа эта сложнейшая. И потребует она от читателя почти такого же напряжения мысли и терпения, какого потребовала от меня. Но избавить от неё читателя я не могу. Просто потому, что, не пройдя вместе со мною по всем мыслительным тропинкам, по которым шли к разрешению этой громадной загадки сильные умы наших предшественников, не сможет он быть уверенным в правомерности её решения, предложенного ниже.
Версия Хатчинсона ^^ петровскую рос»»
Высказана она канадским историком еще в 1972 году в скромной статье «Октябристы и будущее России». С тех пор статья Хатчинсона стала образцовым исследованием октябризма, которое обязательно цитируется в каждой книге, посвященной русской истории XX века. Автор констатирует как нечто само собой разумеющееся, что краеугольным камнем имперской внешней политики либеральной партии конституционных монархистов с самого момента ее образования в 1907 году было следующее убеждение: «Россия должна сконцентрировать всю свою энергию на экспансии на Балканах»46. Но когда он углубляется в тему и обнаруживает, что «решение правительства не объявлять войну Австро-Венгрии, аннексировавшей в 1908 г. Боснию и Герцеговину, рассматривалось октябристами как предательство исторической роли России»47, в его анализ закрадывается некоторое удивление.
А когда подходит он к событиям марта 1913-го и к демаршу октябриста Родзянко, председателя Думы, требовавшего в письме к царю атаковать Константинополь («Проливы должны быть наши, - писал Родзянко, даже не подозревая, что цитирует Достоевского. - Война будет принята с радостью и сразу повысит престиж правительства»48)» удивление автора достигает такой степени, что он не может удер-
Ibid. P.225.
жаться от восклицания: «Да они и впрямь были вполне серьезны, выступая адвокатами авантюристической военной политики»49. И это уже требовало какого-то объяснения.
«Без сомнения, - замечает он, - ни один октябрист не мог представить себе империю, трансформированную в Федерацию или в Конфедерацию автономных или хотя бы полуавтономных государств».50 Как раз напротив, они с энтузиазмом поддерживали «разрушение автономии Финляндии, сокращение польского влияния в западных провинциях, враждебность к украинскому движению, т.е. все инициативы правительства Столыпина»51. А уж в отношении к ситуации на Балканах, октябристы шли, как мы видели, куда дальше правительства, практически непрерывно «лоббируя вооруженную интервенцию»52 и обвиняя правительство не просто в нерешительности, но даже в прямой измене интересам империи. Иначе говоря, в 1908-1914 годах октябристы странным образом вели себя в точности, как славянофилы Ивана Аксакова в 1870-е. Почему бы это?