Россия и Европа. Том 3 полностью

Но лиха беда начало. То, что по казенной своей бездарности не смогла вкоренить в подрастающую новую элиту Официальная Народность, увековечила конкурирующая националистическая

The Kerensky Memoirs: Russia and History's Turning Point. London, 1965. Figes 0. Op. cit. P. 415.

идеология, свободная, «хоровая», по выражению Герцена, Русская идея. Если государственный национализм с жандармской прямотой декларировал, что народность/«патриотизм» снимаете повестки дня вопрос о пропасти между двумя Россиями, то славянофилы, пони­мая фальшь казенного решения вопроса, перевернули проблему, поставленную декабристами, с ног на голову.

Да, признали они, пропасть существует, но происходит она из того, что образованная Россия, соблазненная Западом и изнасило­ванная Петром, изменила заветам «народного духа», отреклась от древнего национального предания, по сути, предала свой народ. И потому заполнить эту пропасть можно было отныне лишь одним способом. Образованной России предстояло раскаяться в своей гор­дыне и в западнической петровской ереси и преклониться перед предполагаемой «народною правдой». Не ей, изменнице, просве­щать было «простой народ», а ему, «народу», в его московитской средневековой темноте просветить образованную Россию.

Ибо, как слышали мы уже от Константина Аксакова, «вся мысль страны пребывает в простом народе». И, как объяснил нам вполне серьезно Достоевский, «мы, то есть интеллигентные слои нашего общества, теперь какой-то уж совсем чужой народик, очень малень­кий, очень ничтожненький... это мы должны преклониться перед правдою народной и признать ее за правду даже в том ужасном слу­чае, если она вышла бы отчасти из Четьи Минеи». И как поучал нас, вспомним, Бакунин, «народ наш, пожалуй, груб, безграмотен, но зато в нем есть жизнь, есть сила, есть будущность, он есть, а нас,

собственно, нет».

*

Разумеется, вся эта славянофильская фантасмагория была, как мы уже знаем, заимствована у германских тевтонофилов, противо­поставивших в начале XIX столетия французскому рационализму и наполеоновским армиям мистическую концепцию «Volk» (по немец­ки простого народа) как носителя высшей первозданной мудрости, утраченной в иллюзиях века Просвещения. Мы помним, как талант­ливо адаптировали эту романтическую концепцию славянофилы к совершенно непохожей на немецкую российской реальности. Последствиям этой адаптации суждено было стать роковыми.

Генрих Гейне, на себе ощутивший её силу, предупреждал в 1830-е французов, что они недооценивают власть идей. «Философская кон­цепция, зачатая в глухой тиши профессорских кабинетов, - писал он, - может разрушить цивилизацию». Вспоминая о предупрежде­нии Гейне, сэр Исайя Берлин заметил, что «наши [современные] философы странным образом даже не подозревают об этом опусто­шительном эффекте идей»¹¹¹. Историки, боюсь, тоже, добавлю от себя.

Так или иначе, уже полтора десятилетия спустя после интеллекту­альной катастрофы, вызванной крушением декабризма и порожден­ным им идейным вакуумом, когда, как вспоминал Герцен, не только «говорить было опасно», но и «сказать было нечего», когда, другими словами, подрастающая культурная элита, оглушенная и растерян­ная, оказалась особенно уязвимой к любой фантасмагории, очути­лась она под огнем разрушительной славянофильской парадигмы. Ей предложен был совершенно новый взгляд на мир и на свою стра­ну. Согласно этому взгляду, Запад «гнил», а России, сохранившей свою уникальную веру, полагалось его спасать. Согласно ему, само­державие оказывалось «самой свободной формой правления» (мы слышали, как запоздало повторил это уже в 1998 году Кожинов), а высшим расцветом личности предполагалось ее полное растворение в коллективе (общине). И судьба наших единоплеменников «брать­ев-славян», как и вообще «идея славянства должна быть высшею идеей, выше свободы, выше науки, выше просвещения»¹¹². Словно бы не в Европе все это происходило, а в племенной Африке.

Опустошительный, по словам Исайи Берлина, эффект комплекса идей, который, по сути, увековечил государственно-патриотическую Официальную Народность, был в том, что он окончательно разрушил декабристскую естественность и цельность политического мировосприя­тия культурной элиты России, заменив ее племенной солидарностью.

Дал он также авторитетную интеллектуальную санкцию и оправ­дание фантасмагорическим средневековым представлениям о мире, о стране и - самое главное - о «народе». Представлениям,

The New York Times. 1997, Nov. 7.

Цит. по: Соловьев B.C. Сочинения: в г томах, т. 1. С. 327.

которые без такой санкции не приняли бы всерьез ни бюрократы, ни тем более серьёзные мыслители. Кончилось всё тем, и я постараюсь это еще раз сейчас показать, что, пусть по частям, по кусочкам, но проглотила славянофильскую наживку практически вся русская культурная элита. Включая постниколаевских западников, оказав­шихся в конечном счете «националистами с оговорками».