Неужели для усиления драматического эффекта, чтобы, когда начались бомбежки, выглядели они, как говорит мой собеседник, «ни с того ни с сего»? Или прав Колеров и «общественное мнение действительно ждало этой последней точки, когда сам Запад надает по щекам своей пятой колонне»?
пороховницы
Как бы то ни было, на Крымскую войну это «пробуждение» московской публики в 1999 Г°ДУ> слава богу, не тянуло - по многим причинам, обсуждать которые здесь нет смысла. Не последнюю роль, впрочем, сыграло в этом одно непредвиденное организаторами патриотической истерии обстоятельство: оказалось, что не все, причисляющие себя к национал-либералам, ведут свою родословную от Уварова. Вотлишь один пример.
Дмитрий Шушарин характеризует себя как «националиста, либерала, человека правых взглядов»74. Колеров, естественно, ловит его на противоречии: «Ты назвал себя националистом. При этом многие говорят о наблюдаемом сейчас националистическом возрождении, которое связывают с переживанием косовского кризиса. Но я помню, что в дни косовского кризиса ты менее всего выступал с осуждением американской политики в отношении Косово, а больше фокусировался на проблемах югославского режима, который привел страну к этому кризису. То есть в тот майский день русского национализма ты оказался не со своим народом»75.
Шушарин ответил на удивление по-чаадаевски: «Сербы - не мой народ... я считаю нормальным фокусироваться не на том, что делает Америка, а на том, что делает Россия. А её действия... оказались в стороне от всего происходящего»76. Он даже сравнил режим
Там же. С. 71 (выделено мною - АЛ.)
Чаадаевские
Там же.
Милошевича с гитлеровским. Но оскорбленный в лучших чувствах Колеров не примирился, конечно, с таким очевидным поруганием своей святыни. Тем более, что в запасе у него был еще всепобеждающий, по его мнению, аргумент: «Россия, наверное, все-таки поддерживала не Милошевича, а свою идентичность, потому что, на мой взгляд, с полным основанием понимала, что для Запада нет разницы - Югославия или Россия, просто Югославия доступна для изнасилования, а Россия пока нет»77.
«Никогда не была и не будет, - стоял на своем отступник. - Подобного рода национальная логика самоидентификации свидетельствует о самоуничижении... В случае с Косово мы совершенно напрасно идентифицировали себя с сербами. Почему, собственно, мы должны считать, что у нас больше общего с ними, нежели с немцами, французами или американцами?.. Такая политика не рациональная и в конечном счете не национальная»78.
Очень тактично, как видим, обращает внимание Шушарин на языковое неряшество своего оппонента, особенно удручающее у Колерова, считающего себя пуристом «идеологического языка»79. Странным образом спутал он национализм с национальностью. Между тем Соловьев объяснил нам разницу между этими понятиями еще век с четвертью назад. Да, - писал он, - национализм связан с национальностью, но лишь «на манер чумы или сифилиса»80. Ведь и вправду, при чем здесь «идентичность России»?
Языковая неряшливость Колерова выдаёт, однако, полную неспособность «произвести» какой бы то ни было «смысл» в том, что он пытался, но не посмел выразить. Ну, как в самом деле представляли себе национал-либералы идеальную позицию России в косовском конфликте? Что следовало ей сделать, чтобы «поддержать свою идентичность»? Противопоставить себя всему волнующемуся миру и заявить во всеуслышание: либо вы позволяете Милошевичу довести до конца чудовищную этническую чистку, либо вы меня не уважаете? Какой, еще,
Там же. С. 72.
Там же.
Там же. с. 6.
спрашивается, смысл могло бы иметь это заявление, если не добровольную идентификацию с преступлением против человечества? Или, если хотите, кроме национального позора? Да и вообще разумно ли пытаться строить международные отношения на логике пивного ларька?
Так или иначе, Шушарин в принципе отверг эту непристойную логику, спасая тем самым, если угодно, честь русской интеллигенции. Оказалось, к счастью, что есть еще порох в чаадаевских пороховницах.Почему после этого считает он себя националистом, отнесем на счет терминологического хаоса, царящего сегодня в России. Я во всяком случае этого не понял. Колеров, кажется, тоже. Надо полагать, мода такая. Происходит она, по-видимому, из того, что в принципе не любят российские интеллектуалы сверхдержавных гегемонов (в случае, конечно, когда не Россия эту должность исправляет). Ведь точно такую же позицию, как сейчас в отношении Америки, занимали они в начале XX века в отношении вильгельмовской Германии и, что еще интереснее, даже в отношении наполеоновской Франции в начале XIX столетия.