В качестве либералов они были всей душой за реформы, в качестве националистов, однако, они горой стояли за самодержавие и против конституции, короче говоря, против прорыва в Европу. Они безоговорочно приняли николаевский постулат, что Россия не Европа. Так не здесь ли действительная разгадка того феноменального долголетия николаевского режима, которое, как мы помним, так удивило профессора Рязановского? Во всяком случае здесь первая проблема, в которой придется нам разбираться. Но пока что на очереди у нас еще одна «мина».
версия
Прежде, однако, справед-
ливость требует довести до сведения читателя, что есть и другая версия того, почему не могла в 1850-е утвердиться в России конституционная монархия. Принадлежит она уже известному нам по второй книге нашему современнику А.Н. Боханову. Он считает нелепым сводить «проблему противодействия либеральной, конституционно-правовой реконструкции России... лишь к локальным вопросам о «недальновидности» и «политической близорукости» венценосцев... оставляя в стороне национально-православную ментальность [русского народа] и сакральный смысл царской власти». Ибо царь «венчаясь на царство, вступал как бы в мистический брак со страной, а царские порфиры отражали «свет небес»26.
26 История человечества. Т. VIII: Россия. М., 2003. С. 475.
Боханов, заметьте, пишет это в 2003 году в академическом издании. И тем не менее его версия полностью совпадает с логикой тогдашних (т.е. 1850 годов) проповедников Sonderweg, славянофилов, и самого императора. Я не возьму на себя смелость судить о том, какой именно свет отражали царские порфиры и насколько крепок был «мистический брак» Александра II с Россией. Это, скорее, в компетенции теологов, а не историков. Важно лишь не упустить из виду, что, подобно своим 150-летней давности предшественникам, Боханов воспринимает «национально-православную ментальность» как величину постоянную, статичную. Уже по этой причине она не могла не находиться в остром противоречии с динамичным по природе «духом времени», другими словами, с историей.
Помимо всего прочего это означало, что венценосцам, равно как и прочим смертным, приходилось постоянно делать выбор между неизменной якобы «ментальностью» и стремительно меняющейся реальностью, отдавая предпочтение той или другой. И предпочтение это по определению было продиктовано идеологией. Гоголь, допустим, был, как мы уже знаем, совершенно уверен, что «национально- православная ментальность» категорически требует крепостного права, решительно предпочитая его «европейской затее» освобождения крестьян. А славянофилы, наоборот, были так же решительно уверены, что крепостное право противоречит этой «ментальности» и предпочитали крестьянскую свободу.
Что до венценосца, то и он, как известно, свои предпочтения менял. Будучи великим князем, он соглашался с Гоголем, а унаследовав престол^, согласился со славянофилами. То же самое происходило с его предпочтениями по поводу «либеральной, конституционно- правовой реконструкции России». В 1850-е он согласился со славно- филами, что «ментальность» категорически отвергает конституцию и требует самодержавия, а в 1881-м согласился уже с Лорис- Меликовым, что, как бы там ни обстояло дело со светом, отражаемым его царскими порфирами, без конституции России не обойтись.
Короче, если Боханов, как и его славянофильские предшественники, считает, что конституция при любых обстоятельствах противоречит «ментальности», а другие монархисты, как, допу-
стим, тот же Лорис-Меликов или Столыпин или - что еще важнее - сам венценосец сочли, что не противоречит, то единственным судьей в этом споре может быть только история. А она говорит, как мы знаем,что роковое промедление Александра II с признанием необходимости - и срочности -конституции погубило и его самого, и его империю.
Только пращуры Боханова знать этого не могли, а он не может не знать. И тем не менее продолжает внушать читателям - в 2003 году! - что именно его произвольное толкование «национально-православной ментальности» - единственно верное! Несмотря даже на то, что история камня на камне от этого толкования не оставила!
Важнее, однако, другое. Боханов невольно помог нам разгадать нашу загадку по поводу того, что связывало пореформенных славянофилов с дореформенными государственными патриотами, которых они при Николае презирали. Оказывается, то же самое, что связывало Хрущева со Сталиным, которого он ненавидел, - идеология. В случае с предшественниками Боханова эта идеология - Sonderweg. А в его случае что?
Так или иначе, дело николаевских государственных патриотов оказалось и после реформы в надежных руках. Знамя их было подхвачено национал-либералами. Две русских идеи, враждовавшие во времена Николая, слились в одну. Но об этом нам еще предстоит говорить подробно.
« М и н а » № 2: 0шибка Ге"цена крестьянский вопрос