…Для меня Христос — вечная, неиссякаемая удойная сила, член, рассекающий миры во влагалище, и в нашем мире прорезавшийся залупкой — вещественным солнцем, золотым семенем непрерывно оплодотворяющий корову и бабу, пихту и пчелу, мир воздушный и преисподний — огненный[665].
Фаллическая символика единорога очевидна, но речь идет о «духовном фаллосе», о духовном оплодотворении, о «безмужн[ем] зачат[ии]»[666], о «духовн[ом] зачат[ии]» («Поддонный псалом») — это неосуществимый идеал для Клюева, певца как скопчества, так и исступленных соитий, которые могут быть инфернальными. Плуг является эквивалентом рога единорога: «Здесь Зороастр, Христос и Брама / Вспахали ниву ярых уд, / И ядря — два подземных храма / Их плуг алмазный стерегут» («„Я здесь“ — ответило мне тело…»). Единорог — фигура не столько андрогина, сколько девственности (см. картину Рафаэля «Дама с единорогом», 1505–1506), сублимированной, эсхатологической сексуальности. Единорог связан с хлыстовством (боговоплощение должно осуществиться в каждом человеке) и скопчеством, «когда безудный муж, как отблеск Маргарит, / Стокрылых сыновей и ангелов родит!» («О скопчество — венец, золотоглавый град…»). Единорог ассоциируется еще с луной[667], но было бы натяжкой устанавливать связь андрогинного единорога с «Людьми лунного света» В. Розанова.
Единорог символизирует и синтез противоположностей: Востока и Запада, Христа и Брамы, Часослова и Корана, Вологды и Багдада, медведя и телицы (см.: Исаия 11:6–8), мужика и пролетария — мотив, кульминация которого придется на «Красный рык» и сборник «Львиный хлеб» (1922).
Вот почему Сезанн и Суслов, / С индийской вязью теремов, / Единорогом роют русло / Средь брынских гатей и лесов.
Стада носорогов в глухом Заонежьи, / Бизонный телок в ярославском хлеву…
Гулы в ковриге… То стадо слонов / Дебри пшеничные топчет пятой: / Ждите самумных арабских стихов.
В заключительной поэме «Песнослова» — «Медный кит» — виртуальный образ единорога принимает космические черты:
Итак, хотя единорог, собственно, и появляется (с большой буквы) только в последней поэме «Песнослова», виртуально он присутствует во всех разделах второго тома, коннотируя стихотворения с символикой Христа (Боговоплощение в «Белой повести»), девственности, противоядия, синтеза. Он также присутствует на фонетическом уровне, в виде рифм (рок, рожок, сорок, дорог/Бог, пророк, отроги, пороги) или анаграмм (Егорий, гор[668], косогор, гроз, гром, горох, рогожи)[669].
Проецируя смысловые мотивы на стихотворения разделов, единорог придает им в конце концов значение цикла. Внутри цикла стихотворения приобретают дополнительное значение благодаря объединяющей и синтетизирующей функции единорога. Клюевский единорог — более многозначный образ, чем «красный конь» революции[670].
В конечном итоге единорог — это сам поэт (как и кит: «Я — Кит Напевов», «Четвертый Рим»[671]), который родил в себе Христа («Я родил Эммануила — / Загуменного Христа») и стремится воплотить Слово в творение, в Красоту былую и будущую.
В поэме «Мать-Суббота», где продолжены мотивы зачатия, рождения (Бога, хлеба, поэзии) из «Долины Единорога», зачатие стихотворения уподобляется духовному соитию с конем-мерином (кастрированным)[672]:
Радуйтесь, братья, беременен я / От поцелуев и ядер коня! / Песенный мерин — багряный супруг / Топчет суставов и ягодиц луг, / Уды мои словно стойло грызет, / Роет копытом заклятый живот, / Родится чадо — табун жеребят, / Музыка в холках и в ржании лад.
Рождаются «духостихи»:
