Обычно принято судить о моем жанре с точки других жанров – письменных, театральных, эстрадных… Вы судите обо мне, как сказал бы Пушкин, на основании законов мною самим над собою поставленных. И достигаете того, чего не достиг, мне думается, ни один из писавших обо мне до сих пор. […] Говорю это не как польщенный и упивающийся от самодовольствия автор, а как в известной мере не только практик, но и теоретик своего жанра. […] Многое из того, что написали обо мне Вы, куда тоньше того, что думал об этом я сам. […] Словом, не знаю как и благотворить вас за этот удивительный отзыв».
В других письмах подобным образом он заверяет себя в своей огромной благодарности и сожалении о том, что мы можем встречаться так редко, что мы находимся на таком расстоянии друг от друга, что он безутешен… Зная многих его соотечественников, мы понимаем, что к их похвале не следует относиться серьезно, принимать ее с долей скептицизма, как к определенному, условному способу существования.
Во всяком случае, мы были во время одного из приездов на даче Андроникова. У него были хорошие и приятные дочери, старшая из которых, Манана, покончила жизнь самоубийством… На этот раз визит заставил нас задуматься об особенностях жизни советских фаворитов, особенно когда ее организацией занимаются жены, такие как Павианы Абелевны.
Юлиан Григорьевич, широко открытый для своих и иностранцев, не мог не привлечь внимание к себе известных органов. Сначала предполагалось, что это он скрывается под псевдонимом Абрам Терц; однако вскоре выяснилось, что это Андрей Синявский. Один повод для обвинений исчез. Но другие остались, прежде всего, по случайному стечению обстоятельств, вышла на свет его переписка с Глебом Струве. Затем были перехвачены некоторые литературные материалы, отправленные за границу без разрешения. Да и в принципе позиция Оксмана к нынешним советским реалиям была сама по себе подозрительной. Друзья убеждали его покаяться, что это пустая формальность. Но не для Юлиана Григорьевича. Он был тверд, как кремень. В результате он потерял работу в Академии наук, а затем был исключен из Союза писателей (1964). Он давно уже страдал от диабета (неоднократно лежал в больнице, то долго, то коротко, о чем сообщал нам в письмах), время, проведенное в Дальстрое, не прошло бесследно, а репрессии означали потерю возможности лечиться в ведомственных поликлиниках и больницах, доступных для привилегированных лиц, к которым относились писатели и заслуженные ученые.
С 1958 по 1970 год, как я уже упоминала, мы регулярно переписывались с Юлианом Григорьевичем. Самое первое письмо затерялось, но сохранилось высланное в это время его письмо к моему Отцу, где он обращается к нему следующим образом – «многоуважаемый коллега, дорогой друг и товарищ по источниковедению», благодарит за книги, которые я привезла в подарок. Первые письма адресовались «милой Виктории Осиповне» или «дорогой Виктории Иосиповне», затем также «дорогому Ренэ Львовичу», и наконец просто писал «дорогие друзья». В первую очередь его письма касаются книг, на которые стоит обратить внимание. Постепенно письма становятся более сердечными и более обширными, хотя следует всегда помнить, что они писались «за границу», и что мысль о досмотре корреспонденции давила сильнее, чем при переписке внутри страны. Как я уже упоминала, давая характеристику своим коллегам по перу, Оксман не смущался в выборе слов. На вопрос о монографии Ивана Федосова[148], в то время проректора МГУ, он отвечает: «Это работа бессовестна, догматически-абстрактна, архаически-конъюнктурная. Пробелов, передержек много. Самое странное это то, что сам Федосов человек не глупый и долгое время считался даже порядочным. Но это было уже давно» (письмо от 2 ноября 1959 г.).
