Второй по очередности темой в письмах была отправка приглашений друг другу. Нам их надо было делать у нотариуса, а для этого отстоять очередь. В СССР следовало отстоять очередь в ОВИР (Отдел виз и регистрации), представить соответствующий для приглашавшей иностранца стороны метраж и доходы (позже это было введено и в нашей стране и, кажется, действует по сей день). Также следовало договориться о точных датах, что было непросто, потому что Рассадины ездили по домам творчества, а позднее – в Европу. При этом у нас также было много претендентов на ночлег в нашей квартире.
Третьим и очень важным вопросом был обмен информацией: что стоит посмотреть в театрах, если мы приедем (в неписанные обязанности Стасика входила «организация» билетов на популярные спектакли, что было не так просто), и покупка интересных книг, также сразу исчезавших из книжных магазинов. Мы же везли с собой тома книжной серии «Библиотека поэта»: Мандельштама, Цветаеву, Булгакова, Пастернака, тираж которых был предназначен почти полностью для распространения заграницей. Мы также привозили в большом количестве издание Библии на русском языке, которое можно сначала было купить в специальном «библейском» магазине на улице Новы Свят; потом посольство сориентировалось и заказ Библии на русском языке был запрещен, но нам ее доставляли из-за границы. Мы как-то везли много ее экземпляров и две книги по работе, взятые в библиотеке. Таможеннику не понравилось как одно, так и другое, и, в конце концов, он ушел за советом в вышестоящую инстанцию. Вернувшись, он, вероятно, впервые полностью нас удовлетворил: библиотечные книги были оставлены на хранение (мы забрали их на обратном пути), а в том, что касалось Библии, он сказал, что у нас нет запретов, и мы должны сами разобраться с советскими таможенниками. Поэтому мы распихали книги по разным местам, а два экземпляра подписали нашими именами, чтобы в случае необходимости подтвердить, что мы, как верующие, не расстаемся с ними. Мы знали, что это должно сработать – так наша подруга Женя Семашкевич-Поллак перевозила этот «левый» товар. Однажды случилось так, что один из экземпляров оказался неполным – около десятка страниц отсутствовали, и, что еще хуже, он попал к ученику Дмитрия Лихачева, превосходному ученому и человеку Александру Панченко, которого мы несколько раз встречали у общих друзей (он жил в Ленинграде на 12-ой линии). Мы хотели взять этот экземпляр у него, чтобы поменять, но он ни за какие сокровища не хотел с ним расстаться: а если мы не обменяем или не приедем? Лучше синица в руках, пусть и несколько общипанная…
Наконец, четвертая тема, столь важная для нас, – это советы по подготовке изданий антологий русских и советских рассказов. Выходившие в издательствах «ПИВ» и «Чительник» сборники пользовались популярностью. Мы безгранично доверяли Стасику, потому что он обладал безупречным вкусом и превосходным знанием своей и зарубежной литературы. Он извлекал одни тексты, которые было легко не заметить, строго оценивал другие, не заслуживающие, по его мнению, перевода. Он сочетал абсолютную честность с суровым отношением к себе и другим. Иногда он оттачивал на нас свой острый язык, но совершенно невозможно было на него злиться и тем более обижаться.
Иногда он делился с нами своими проблемами: то ему пришлось отложить в стол какой-нибудь текст, получивший не слишком лестную рецензию, а на существенные уступки он никогда не соглашался; то вновь с радостью сообщал, что уже в типографии оказалась написанная несколько лет назад книга, но радость была неполной, потому что следовало еще приложить усилия, дописать и отредактировать, так как текст устарел, а времени не хватает. Он много места в письмах посвящал своему другу – поэту Кайсыну Кулиеву, который добровольно отправился в изгнание в Киргизию со своим маленьким балкарским народом. Он обожал – именно обожал – этого «Лысого горца» и как поэта, и как стойкого человека. Он ценил тех, кто подписывал протесты (у него самого было много проблем из-за этого, включая и то, что он был взят на карандаш), но он также понимал тех, кто исчезал в нужный момент (Кулиев в ответ на открытое требование осудить Пастернака за «Доктора Живаго», сказал, что он должен подумать и ушел в горы, где у него не было даже телефона). Подобным образом поступил Корней Чуковский.
