Подобные ошибки – результат пагубной традиции, как советской, так и все еще российской, когда вместо имен указываются только инициалы. Однако все это мелочи по сравнению с полученным приглашением. Поэтому мы уехали в Ленинград, надеясь добраться оттуда поездом до Таллина, но, как оказалось, добраться до Эстонии было намного сложнее. В Ленинграде, в Интуристе, где мы, как иностранцы, были обязаны все организовывать, нам отказали в продаже билетов на поезд и не выразили согласия на поездку по морю. Единственным средством передвижения, доступным таким людям, как мы, то есть «иностранцам», был самолет, и только из Москвы. Возможно, речь шла просто о том, чтобы отбить у нас охоту? Не было смысла спорить. У нас как раз было достаточно денег, поэтому мы вернулись в Москву «Красной стрелой», а оттуда через несколько дней вылетели в Таллин.
Вальмар Адамс, эстонский поэт и преподаватель Тартуского университета (1960-е годы)
В самолете стюардесса суровым тоном сообщила пассажирам, что нельзя пользоваться фотоаппаратами, биноклями и прочим оборудованием. Ренэ милейшим образом спросил: «А очками можно?». В ответ его окинули презрительным взглядом.
В Таллине мы зарегистрировались, как и следовало, в гостинице «Интурист», посетили местный союз писателей – нас принял его председатель Юхан Смуул и в знак согласия кивнул головой, когда мы выразили желание посетить Тарту. Потом мы несколько раз встречались с ним в Москве, в гостинице «Пекин» (он приезжал на сессии Верховного Совета в качестве делегата Эстонии), а точнее в буфете за завтраком, который он неизменно начинал с рюмки коньяка. Ведь какая скука его ждала в течение дня!
Обменявшись любезностями, мы сразу же отправились смотреть город. Тарту мы решили оставить на следующий день, о чем сообщили Лотманам. Таллин очаровал нас во всех отношениях. И заботой о памятниках архитектуры, и чистотой, и уютными кафе. Когда мы спрашивали по-русски, как добраться по адресу, который нам дала Хеля, жена нашего друга Романа Мураны, останавливаемые на улице эстонцы как правило делали вид, что не понимают по-русски, и лишь после того, как мы извинялись, что не знаем эстонского языка, и представились полякам, они начинали улыбаться и вежливо объясняли, какой автобус выбрать и где на него можно сесть. Из разговоров с эстонками, с которыми мы познакомились благодаря Хели, мы узнали многое: что в определенные дни недели из Ленинграда и других городов приезжают поезда с мешочниками (и тогда ходовой товар исчезает с прилавков), что из домов, в которых начинают жить русские семьи, уезжают эстонские (таким естественным образом город поделился на эстонские и русские районы, презрительно называемые коренными таллинцами клоповниками, более того, никем не обозначенные границы этих районов превращались в нерушимые), что большинство русских ведет себя агрессивно, считая, что это не они должны учить эстонский, а эстонцам следует выучить русский, что из-за лучшего снабжения здесь селятся отставные советские офицеры, что в продуктовых магазинах нашли работу типичные русские продавщицы, которые свысока смотрят на клиентов и с чувством собственного превосходства в ответ на вежливые просьбы дают типичный ответ: «Я одна, а вас много!». В свою очередь, в провинции – селах, а точнее на хуторах и в городках живут почти исключительно местные жители, не знающие и не желающие знать обязательного государственного языка. Впечатления у нас в связи с этим сложились двойственные.
