В то же время я не могу понять, как профессор Франчишек Рышка, работавший в Институте истории ПАН с самого начала, мог забыть об этом мартовском собрании 1968 года и во второй части своего довольно отвратительного дневника категорически заявить: «Свинства в нашей среде будут временами повторятся в массовой форме (март 1968), но обычно – в ежедневном режиме»[90]. Что касается меня, то мне не довелось испытать никакого «свинства» ни в 1968 году, ни в последующие годы. Каждый из руководителей отдела (в данном случае отдела новейшей истории) имеет право не любить свое место работы, и автор «Дневника интеллигента» пишет об этом без обиняков: «С тех пор как я перестал работать в Институте истории ПАН, то есть почти восемь лет назад, я посетил хорошо известное мне место на Рыночной площади Старого города не более четырех раз и то в ситуации, когда это было абсолютно необ ходимо»[91].
Однако, вероятно, следовало бы объяснить, что стало конкретной причиной… Подчеркиваемая автором деликатность, когда он опускает имена девушек, делавших его жизнь более приятной, и товарищей по алкогольным возлияниям, вероятно, имеет смысл в этих случаях, но не при обобщениях, касающихся людей, с которыми он работал в течение нескольких десятков лет. Неужели ему приходилось иметь дело с одними подлецами? Чтобы там ни говорить, но в отделе истории народной Польши, которым руководил профессор Франчишек Рышка (ему тогда еще не исполнилось и сорока, и он при этом не был хабилитированным доктором наук[92]), трудились долго или короткое время – кроме Яна Борковского – Станислав Бембенек, Ян Гурский, Ханна Едрущак, Кристины Керстен, Томаш Шарота и Яцек Шимандерский…
В 1968 году институт покинули два его сотрудника: Луциан Доброшицкий и Давид Файнхауз. Обоих профессор Мантейфель и их коллеги настоятельно просили остаться в Польше, поскольку их ценили и любили как исследователей, но тщетно. Оба позже пару раз посетили Польшу. Луциан нашел свое место в Нью-Йорке, работал в Исследовательском институте идиша[93], прославил свое имя благодаря знаниям и трудолюбию, многочисленным публикациям и изданию прекрасного альбома о польских евреях, в основу которого легла выставка, объехавшая весь мир. Ему было всего семьдесят лет, когда он ушел навсегда…
Давид, которого к отъезду склонила жена Хелена из Норвидов, тосковал по брошенному месту работы. Он издал у нас в издательстве «Неритон» и Институте истории ПАН свою последнюю книгу «1863 год. Литва и Белоруссия»[94]. Тогда, т. е. в 1968 году, он не мог этого вынести, точнее скорее всего его жена Хелена не могла вынести оскорбительных телефонных звонков и антисемитских надписей на двери. А подумать только, что Файнхауз приехал из Вильнюса в Варшаву как… «польский националист», за что он отсидел какое-то время в тюрьме на Лукишках (он действительно помогал польским историкам, приезжавшим в советский Вильнюс в те годы, и сам с увлечением занимался историей польского движения за независимость в Литве в XIX веке). В 1959 году он недолгое время был в тюрьме, но, это должно быть, были очень тяжелые недели, раз он уже в Чикаго пытался, как писала его жена, «избить психиатра, напоминавшего своим видом русского полковника, который пытал Давида в подпольной тюрьме КГБ в Вильнюсе». В том же году он навсегда вернулся в Польшу. В конце своей жизни, больной, изможденный, он говорил жене, что хотел бы быть похороненным в маленьком польском городке рядом с давней, но ухоженной могилой повстанцев. Он был похоронен на зеленом кладбище Роузхилл в Чикаго, недалеко от дома, где жил. Его жена Хелена вернулась в Вильнюс…
