Я благодарен редакции журнала «Kritika» за разрешение процитировать отрывки из моей статьи «Religious Toleration in Russian Thought, 1520–1825» [Hamburg 2012: 515–559]. Я также хочу поблагодарить ученых: профессора Питера Н. Белла за разрешение привести выдержки из его перевода «Поучения» Агапита [Bell 2009]; и профессора Антония Лентина за разрешение цитировать его перевод работы князя М. М. Щербатова «О повреждении нравов в России» [Shcherbatov 1969]. Я признателен Voltaire Foundation за любезное разрешение привести цитаты из выполненного Эндрю Каном перевода «Писем русского путешественника» Николая Карамзина [Karamzin 2003]; а также Bloomsbury за разрешение ссылаться на перевод «Книги о скудости и богатстве» Ивана Посошкова, выполненного Л. Р. Левиттером и Алексисом Власто [Pososhkov 1987].
Без советов коллег, материальной помощи и библиографической консультации эта книга не могла бы появиться на свет.
Больше всего я обязан моим покойным родителям за то, что они разрешили мне изучать Россию в то время, когда считалось безрассудным и даже опасным тратить на это жизнь; моим братьям Грегори, Роберту и Рэндаллу, моей сестре Гейл за их доброту; детям Майклу и Рейчел, которые оказывали мне гостеприимство и окружали сочувственным вниманием во время регулярных визитов в Сан-Франциско; моей жене Нэнси, которая поддерживала мои изыскания, мирилась с моим отсутствием во время исследований и каждодневно делилась своим глубоким пониманием человеческой природы.
Закончив эту книгу, я с грустью подумал о том, что лишился постоянного спутника, но в то же время почувствовал себя измотанным, как моряк после шторма. Книга пронеслась сквозь мою жизнь – сначала нежными зефирами, затем штормовыми ветрами, подобных которым я никогда не испытывал и о которых не слышал. Я часто чувствовал, что книга скорее грозит провалом, чем обещает удачу, – отчасти потому, что ее предмет, Россия, страна, которую мы все «знаем» и которая нам «знакома», постоянно менялась у меня глазах. Возможно, самый большой урок, который я вынес из десятилетней одержимости этим проектом, заключается в том, что «знакомое» и «известное» таит в себе множество сюрпризов. Только благодаря удаче и воле Божьей мы можем постичь некоторые из них.
В этой книге исследуются представления русских людей о вере, политике и разуме на протяжении трех столетий, от победы московского великого князя Ивана III над его политическими противниками в конце XV века до апогея просвещенного абсолютизма в конце XVIII века. Одна из главных целей книги – осветить поразительное разнообразие русской религиозной, политической и общественной мысли в эту эпоху. Именно поэтому в книге рассматриваются столь непохожие друг на друга мыслители – церковнослужители и миряне, богословы и еретики, чиновники и их критики, государственные деятели и разбойники – и множество литературных памятников, в числе которых богословские труды, проповеди, жития святых, политические трактаты, памфлеты, законодательные акты, философские трактаты, стихи, пьесы и исторические повествования. Я надеюсь передать полифонию русских голосов той эпохи, не искажая ни мыслей, ни звучания отдельных «певчих».
Особенно пристально в книге рассматриваются политические идеи – в попытке понять, как русские мыслители представляли себе хорошую жизнь в справедливом государстве: каким должен быть, по их мнению, идеальный правитель; каковы обязанности правителей и подданных; когда неповиновение правителю оправдано; приемлемы ли попытки свергнуть тирана, и если нет, то почему. В книге также рассматриваются не столь конкретные, но не менее важные политические идеи русских мыслителей: положение Русского государства в международном устройстве, а также их собственное место в потоке времени.
Московское царство и его преемница, Российская империя, были откровенно религиозными государствами. Предстоятели Русской православной церкви вмешивались в мирские дела, советуя князьям и благословляя (или не благословляя) крупные политические и военные кампании. Большинство писателей того времени считали себя православными христианами. Поэтому невозможно анализировать политическую мысль той эпохи без учета религиозных корней, отсылок и подтекста, заложенных в политических идеях. В московский период вера, политика и разум были неразрывно связаны, и эта связь сохранялась вплоть до конца XVIII века, хотя многие образованные русские уже начали читать немецкие, французские, итальянские и шотландские книги того времени, в которых переосмыслялась роль веры в общественной жизни.
