«Радищев, Александр Николаевич (1749—1802), виднейший революционер-просветитель, русский писатель, представитель передовой материалистической философии в России 2-й пол. 18 в. Имя Радищева в числе других имен революционеров и борцов является предметом национальной гордости великого русского народа… (Удивителен этот идеологический пассаж со ссылкой на великий народ. – И.Г.)
…У Р. появилась «надежда на бунт от мужиков» против дворян. Эта надежда выливалась в открытый призыв против дворянства. Р. восстал и против самодержавия, принципиально отвергая эту формулу власти. «Самодержавство, – писал Р. – есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние… В произволе помещиков, военщины, чиновников, духовенства Р. видел проявление системы самодержавия, противоречащей «естественному праву. человека, порождающей все социальные бедствия.
(Жаль, что не жил Радищев при «коммунистическом рае», а то бы другое запел! – И.Г.). Идеал будущего государственного устройства мыслил в форме федеративных республик… (Знакомое ныне слово! – И.Г.)
…В главе «Спасская Полесть» в фантастической форме сна Р. показал полное моральное разложение самодержавного строя, верховный представитель которого – царь – есть «первейший разбойник, незаконпервейший предатель, первейший нарушитель общия тишины (Ну и ну! – как сегодня сказали бы: Круто и… нагло. – И.Г.)
…Революционное значение «Путешествия» заключается в том, что Р. первый поставил в литературе вопрос неизбежности крестьянского восстания. Изображая самосуд крестьян над помещиком Р. оправдывает их, ибо «из мучительства рождается вольность». (Признание прямо-таки чекиста – ленинца 20-х годов! – И.Г.). Призывом к восстанию звучат слова: «0, если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши». Р. верил в свободное общество, пророчески восклицая: «Не мечта сие… Я зрю сквозь целое столетие». В главе «Хотилов» он рисует «проект в будущем, освобождение крестьян с землей, расцвет наук и торжество законов. Наивысшего гражданского пафоса и революционного свободомыслия Р. достигает в оде „Вольность“, включенной в „Путешествие“. Недаром Екатерина II оценила оду как революционный набат, как „совершенно ясно бунтовскую, где царям грозится плахой. Кромвелев пример приведен с похвалою“…[38]
Сказано также в Советской Энциклопедии: «В одном из вариантов стихотворения „Памятник“ Пушкин писал: „Во след Радищеву восславил я свободу и милосердие воспел“. Что же думал о Радищеве Пушкин в расцвете своего гения мыслителя и историка на самом деле? «…В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидрота и Реналя; но все в нескладном, искаженном виде, как все предметы отражаются в кривом зеркале. Он есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, вот что мы видим в Радищеве. Он как будто старается раздражить верховную власть своим горьким злоречием; не лучше ли было бы указать на благо, которое она в состоянии сотворить? Он поносит власть господ как явное беззаконие; не лучше ли было представить правительству и умным помещикам способы к постепенному улучшению состояния крестьян? Он злится на цензуру; не лучше ли было потолковать о правилах, коими должен руководствоваться законодатель, дабы, с одной стороны, сословие писателей не было притеснено и мысль, священный дар Божий, не была рабой и жертвою бессмысленной и своенравной управы; а с другой – чтоб писатель не употреблял сего божественного орудия к достижению цели низкой или преступной? Но все это было бы просто полезно и не произвело бы ни шума, ни соблазна, ибо само правительство не только не пренебрегало писателями и их не притесняло, но еще требовало их соучастия, вызывало на деятельность, вслушивалось в их суждения, принимало их советы, чувствовало нужду в содействии людей просвещенных и мыслящих, не пугаясь их смелости и не оскорбляясь их искренностью.
Какую цель имел Радищев? Что именно желал он? На сии вопросы вряд ли бы мог он сам отвечать удовлетворительно. Влияние его было ничтожно.
Все прочли его книгу и забыли ее, несмотря на то, что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предложений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчливые и напыщенные выражения и незаконно тиснуты в станках тайной типографии, с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностью и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви».