Павел давно знал, что это будет и ждал этого момента, но, как всегда бывает, новость поразила его, как громом: сердце часто забилось, дыхание прервалось. Да, вот она эта лавина, эта бездна, эта фундаментальная встряска… да, все-таки страшно, но…
— А знаете, — сказал он вдруг учителю, и чувство, похожее на радость, сжало его сердце, — знаете, — никто не может сказать, чем эта война кончится, но одно неизбежно: советская власть погибнет!
Учитель не удивился и не испугался его откровенности. Он как-то смешно выпустил из груди воздух, засопел и утвердительно кивнул головой.
Голос Молотова продолжал заикаться в радио. Павел подошел к окну. По улице бежали люди с корзинками в руках. Первой реакцией на войну была попытка запастись продовольствием. Население было уверено, что правительство не сумеет предотвратить голод.
Дослушав до конца речь Молотова, Павел, как пьяный, вернулся в свою комнату. Голова кружилась. Чуть ли не первый раз за всю сознательную жизнь в охватившем его волнении не было страха тупика. Открывались грозные, трагические, но новые и широкие горизонты.
Болезнь к чорту! — соображал Павел. — События должны развиваться очень быстро. Вся экономическая жизнь страны сразу будет парализована — наступит хаос. Наверное, со страху и злости, начнут расстреливать… Если немцы учитывают обстановку, бомбежка Москвы с воздуха может начаться сегодня же. Кого из своих можно застать дома? Да, времени мало, завтра же надо будет ехать к месту прописки. За неявку на призыв могут расстрелять. С Олей договорюсь вечером, а сейчас скорее обойти своих… надо посоветоваться.
Павел вышел из дому. На улице необычайное напряжение. Пожилые женщины с корзинками молча, торопливо и быстро запасают продовольствие. В магазинах очереди. Павел зашел в первый попавшийся кооператив. Торговля не прекращена: отпускают свободно но 100 грамм масла и по два яйца, крупа без ограничения. В следующем тоже. Очень мало разговоров, о войне. Общий тон — напряженное ожидание.
— Застать наверное можно одного Сергея Ивановича — он, конечно, пишет дома.
Павел сел в трамвай. Пожилая кондукторша, давая билет, жалостливо посмотрела на Павла и смахнула слезу. — Очевидно есть сыновья призывного возраста, — подумал Павел.
На бульваре перед домом Сергея Ивановича Павел неожиданно встретил знакомую барышню, дочь известного литературоведа, близкую к кругу Павла. Хорошенькое личико Маруси было в красных пятнах, в глазах застыл испуг. «Чего она боится? — подумал Павел. — Страх ареста хуже страха смерти!».
— Как это ужасно! — простонала девушка.
— Что? — ощетинился Павел.
— Как что? Война… столько разрушений!
— Да, сегодня же могут начать бомбить Москву, — зло ответил Павел.
— Москву?… — Маруся смешно вытаращила глаза, — это невероятно! Противовоздушная оборона такова, что…
— Что бомбить могут начать в любой момент, — перебил Павел, раздражаясь от наивной глупости Маруси.
Глаза девушки расширились:
— Так вы думаете, что немцы… что они могут взять Москву?
— Через полтора-два месяца или проиграть войну, — вырвалась у Павла фраза, значение которое он сам тогда не мог оценить полностью.
— Тоже советская патриотка! — ворчал про себя Павел, поднимаясь по лестнице к Сергею Ивановичу, — Советская власть затрещит теперь как эта, не ремонтировавшаяся 25 лет лестница.
Старик работал, но при входе Павла вскочил ему навстречу.
— Началось, — сказал Павел переступая порог комнаты.
— Началось, — кивнул Сергей Иванович.
— Что же теперь будет по-вашему? — спросил Павел.
— Не так это легко сказать, — мрачно посмотрел из-под очков Сергей Иванович.
— Я думаю, что все неясно, кроме одного: советской власти больше не будет, — сказал Павел.
Раздражение, вызванное разговором с Марусей, быстро проходило. Сергей Иванович неопределенно покачал головой. Павел понял, что в профессоре борются очень разноречивые чувства.
— Любую иностранную оккупацию будет легче свергнуть чем режим типа сталинского, — сказал Павел, — он ведь тоже оккупация. Так или иначе, но вопрос должен быть решен в течение этого лета.
— Англия и Америка, конечно, поспешат большевикам на помощь, — стал как бы думать вслух профессор. — Помощь эта придет не сразу. У немцев будет, примерно, год времени. Максимум, что они смогут сделать за лето, это взять Москву и пройти сотню-другую километров к Уралу. Большевики отступят в Сибирь и, конечно, не сдадутся — им страны и людей не жалко.
— И самое страшное — это попасть с большевиками в Сибирь, — добавил Павел.
— В Сибири будет плохо, — согласился Сергей Иванович, — но исход войны решится здесь. Все будет зависеть от того, как поведут себя немцы на занятой территории.
В дверь постучали.
— Петр Александрович Рогов и Павел Александрович Истомин — бывший офицер и бывший концлагерник. Можете друг другу доверять, — сказал Сергей Иванович.
Павел пожал очень сильную мозолистую руку вошедшего.
