Григорий сидел на корточках против костра и курил «козью ножку». Соколов сидел напротив и все время подкладывал в огонь сухие щепки. Курносый нос его был грязен от сажи, черные спокойные глаза следили за огнем.
Как наши ребята умеют жить в таких условиях! — думал Григорий. — Вот достали сухих досок, а где? Все деревни кругом сожжены.
— Откуда доски принес? — спросил он Соколова.
Соколов посмотрел на Григория и усмехнулся:
— Тут недалеко, в нашем овраге, командный пункт полка построили — ну, и дров навезли. А мы еще под утро, когда окапывались, не растерялись… Ведь если сырой хворост зажечь, сразу обнаружат.
Соколов достал из кармана горсть пережаренной ржи и стал жевать ее, громко хрустя. Рожь солдаты запасли еще на предыдущей позиции. Каша из нее не удалась, тогда стали пережаривать зерно, как кофе.
— Хочешь ржи? — предложил Соколов.
Григорий набил рот горьковатыми зернами и стал терпеливо их пережевывать.
— Плохо с шамовкой! — сказал Соколов. — В 41-ом, во время паники, хорошо было… Сырая, — потыкал он ножом конину.
Все разговоры солдат, когда у них было свободное время, сводились к еде, вернее к воспоминаниям о еде. В армии кормили по советской пословице: «С голоду не помрешь, но ухаживать за девушками не захочешь», да и такой паек доставлялся нерегулярно.
— Был я тогда при автороте, — заговорил Соколов, мечтательно подняв глаза. — Немцы в октябре поднаперли, начальство наше разбежалось, ну, я и стал постепенно к дому подаваться к Москве. Еду не торопясь, кругом поглядываю. Больше боковыми дорогами… Приезжаю к даче — шикарная-прешикарная. Ворота открыты и никого. — Соколов сделал паузу для большего эффекта. — А со мной ехал сержант, тоже москвич, на Самотеке жил. Заехали во двор. Сержант остался машину караулить, а я захожу. Смотрю — кухня, а на столе свиные-отбивные, совсем готовые, даже в сухарях обваленные!
Григорий почувствовал томление в желудке, так реально представил себе свиные-отбивные.
— Разжег я плиту. Поели — по пять штук на каждого изжарили. -— Соколов посмотрел строго на Григория. — Поели и пошли дом осматривать. Комнат — конца не видно! И в каждой комнате шкапчик какой-нибудь, а в шкапчике — закуски, вина, фрукты разные. Оказалось, что дача эта самому Сталину принадлежала! — выражение лица Соколова стало торжественным. — Три дня жили на сталинской даче: спали, пили, закусывали. Потом пехотинцы подошли, перепились и пожар устроили, — кончил Соколов меланхолично. — Правда, кое-чего запасти успели, — добавил он, немножко помолчав. — Масла боченочек, огурчиков, грибков соленых. Персидских ковров там много было, так я один матери привез, другим кабину в машине обил.
— После сталинской дачи в Москву приехали? — спросил Григорий.
— Нет. Сначала еще два дня на птицеферме пожили, — ответил Соколов и опять попробовал, готова ли конина.
— Ну, а потом?
— Потом. — Как раз 15-16-ое октября подошло. В Москву въехали, думали, что уже война кончилась. Пожили спокойно неделю… под военный суд и на передовую, в пехоту. — Соколов презрительно плюнул в огонь. — Дохни вот тут с голоду!
— Ребята, мины привезли! — в воронку быстро спустился Петька, двадцатилетний парень, второй номер из расчета Григория, сменивший раненого туляка.
— Ну, и пусть привезли! — злобно огрызнулся Соколов. — У нас конина сварилась.
Соколов попробовал еще раз конину ножом и снял ведро с огня.
— Дай скорей кусочек! — попросил Петька, садясь на корточки.
— На! — недовольный привозом мин, Соколов ткнул Петьке кусок мяса. — И стрелять-то не настреляем, — ворчал он, вытаскивая из ведра большой кусок конины, — а обнаружим себя. И так утром чуть всех не угробили!
— Помощника старшины и суп в овраге накрыли, — деловито добавил Петька, жуя конину с невероятной быстротой.
— А где мины? — спросил Григорий, зная, что в качестве подносчика должен идти слабосильный Ким и донести двухпудовый ящик он вряд ли сможет, а поэтому идти придется ему, Григорию.
— На берегу, пониже танков, трос протянули и через реку паром устроили, — Петька глотнул большой кусок конины и чуть не подавился.
Сердце Григория сжалось. Опять туда же, под немецкие самолеты! Вспомнился труп рыжей лошади, серая земля и свист пуль крупнокалиберного пулемета.
— Ну, пошли, — Петька встал — худой, обветренный и подтянутый.
— Хороший парень, — подумал, глядя на него, Григорий. —Не за Сталина ему бы воевать!
Соколов бежал впереди, пригибаясь к земле и стараясь не разлить ведро, похожий на старого, ощетинившегося волка, уносящего добычу.
Ким лежал в окопе бледный, ослабевший от голода. На мясо он сначала набросился с жадностью, но съев несколько кусков, закашлялся и весь согнулся, сотрясаясь слабым, маленьким, как у ребенка, телом.
— Я принесу мины, оставайся здесь, — сказал Григорий и пошел искать командира взвода.
