Ни старшина, ни командир расчета ничего не ответили. Шеи их несколько сократились. Вопрос был ясен; Петька и Куча ели, сидя в воронке, в полной недосягаемости для своего начальства.
— Зря Петьку одного не отправили! — сказал старшина. — Куча не то, что все консервы, а чорта сожрать может!
— И клали нарочно так, чтобы мы банок сосчитать не могли, — прошипел командир расчета.
Из ямы одновременно показались две головы. Петька и Куча вылезли на берег и пошли медленной, сытой походкой. За плечами Петьки болтался тощий вещевой мешок.
— Так и есть: все сожрали! — сказал командир расчета, поднимаясь с земли.
— Надо было тебе идти вместе с ними, — наставительно сказал старшина.
Командир расчета только злобно посмотрел на него, ничего не ответил и нервно зашагал по берегу.
Вечером Григорий получил свои 50 грамм мяса.
— Это они, сволочи! — сказал Петька, равнодушно засовывая в рот всю порцию. — Не меньше как целую банку старшина при дележе зажилил. Я-то ведь знаю, скольке их было — меня не проведешь!
Политрук вызвал Григория к себе в блиндаж. На этот раз он помещался не в бутылкообразной дыре, а в настоящем блиндаже, вырытом и укрепленном солдатами для политрука и командира роты.
— Вот что, товарищ Сапожников, — начал запинаясь политрук, — я знаю вас как грамотного и дисциплинированного бойца. Из центра приехали крупные политические работники и хотят поговорить с фронтовиками…
— Пойдешь вечером с политруком на политсобрание, — перебил командир роты, — и смотри, чтобы доставить его туда и обратно, а то я наших бойцов знаю: чуть обстрел, так в разные стороны! Нет, чтоб о командирах позаботиться.
— Вы, товарищ Сапожников, постарайтесь побриться и почистить шинель, Поищите, кстати, пояс, — добавил политрук вкрадчиво.
— Плащ-палатку русского образца возьмешь у меня, — буркнул командир роты, — а то все трофейных понабрали, от немцев вас не отличишь!
Когда стемнело, Григорий и политрук начали пробираться в тыл. Стрельба почти прекратилась, но что- то необычно тревожное чувствовалось вдоль всего фронта. Чаще обыкновенного раздавались отдельные выстрелы, чаще обыкновенного взлетали осветительные ракеты над немецкой передовой. Когда желтоватый свет ракет загорался близко, политрук неуклюже падал в грязь и тянул за собой Григория.
— Нечего зря рисковать, — говорил каждый раз политрук вставая, когда ракета гасла, — а то немецкие снайперы вперед выползают: раз и готово!
Отойдя с полкилометра, остановились перекурить. Для перекурки политрук выбрал блиндаж, вырытый под разбитым немецким танком, как раз между двух мощных гусениц. Подходя к танку, Григорий заметил при блеске далеких ракет труп немца в нескольких шагах от развороченной прямым попаданием боевой машины.
— Запомни это место, — приостановился политрук, — чтоб не сбиться на обратном пути. Когда дойдем до танка, то сразу в овраг, в сторону реки.
Григорий огляделся. Там, где должна была быть немецкая передовая, чистое небо сохранило красноватый свет угасшей зари, похожий на шрам только что зажившей раны. На фоне этой полосы торчало несколько расщепленных стволов — остатки рощи у какого-то стертого с лица земли жилья. Вспыхнула далекая ракета, и рука политрука потянула Григория в темное отверстие под танком.
— Давай покурим и посмотрим карту.
В голосе начальника не осталось ни тени требовательности, ни малейшего оттенка приказания, только страх одиночества и смерти. В непроглядной тьме вспыхнул фонарик и толстые, в грязных прожилках, пальцы положили планшет с картой на полевую сумку.
— Вот смотри.
Поперек зеленой карты шли красная и черная ломаные линии. Рука политрука дрогнула.
— Готовят контрнаступление. Только ребятам пока не говори. Перебросили новую дивизию, самую что ни на есть заядлую.
— СС-овцев? — спросил Григорий.
— Что-то вроде… Грос… Грос Дойчланд, — с трудом выговорил политрук. — По-русски перевести: Великая Германия.
— Неужели наступает долгожданный момент? — подумал Григорий.
Политрук истолковал молчание Григория, как страх.
— Ты не бойся, — сказал он официальным тоном, — немцы уже не те, что в 41-ом году! И дивизию эту уже два раза разбивали, одно название осталось.
