Следующая тема — национальный нарратив и политика истории. Политика истории — понятие относительно новое для украинской историографии. В 1990-х годах политики истории как таковой еще не было. Она возникла как бы сама собой. Была своя логика в этом процессе: историки сами, без каких-то указаний, поняли, что им делать. И делали. Это началось еще при Кучме. Но тогда это имело чисто практический характер, поскольку Кучма интересовался историей лишь для своих текущих интересов. С 2005 г. началось более активное использование истории в государственной политике и политике вообще. Конечно, предвестником был 2003 г., когда возникли очень острые дискуссии с поляками по поводу Волынской резни. Тогда же начались интересные вещи. Институт стратегических исследований при президенте Украины издал брошюру, которая в год России в Украине выглядела очень комично. Там фактически на основе исторического материала говорилось, что Россия — это враг Украины, что Россия лишила Украину государственности в XVII в. При этом на государственном уровне отмечалась годовщина Переяславской Рады. В брошюре содержались настоящие терминологические перлы о том, что Богдан Хмельницкий построил парламентскую республику, ввел президентскую форму правления, бездефицитный бюджет и т. д.,— заметим, что избыток анахронизмов также является отличительной чертой канона национализированной истории.
На 2003 г. приходится и скандал по поводу учебников, когда вице-премьер российского правительства предложила взаимно пересмотреть учебники и убрать оттуда ксенофобские моменты. В Украине часть историков и общественных деятелей решили, что это — попытка России переписать украинские учебники. У меня лично требовали подписать открытое письмо протеста. Я отказался, поскольку не знал сути предложений. Потом это все как-то успокоилось. Но 2005 год знаменует собой активизацию политики истории со стороны власть имущих. Здесь главные темы — Вторая мировая война, Голодомор. Сейчас очевидна целенаправленная инсталляция Голодомора практически как формы гражданской религии для части общества. Разворачивается масштабный проект по созданию системы символов, памятных мест, программированию общественных реакций и т. д. Идет как международная кампания, так и масштабная кампания внутри Украины. Одна только Книга Памяти чего стоит! Это колоссальный проект! Конечно, надо упомянуть и о создании Института национальной памяти.
Последствия активизации политики памяти очевидны. Это некоторые проблемы с Польшей и Россией, где, в свою очередь, наблюдается серьезное обострение синдрома исторической памяти — как на уровне высшей власти, так и на уровне общества. Идет война историй и репрезентаций собственных конкурирующих историй с обеих сторон. Причем с обеих сторон это война несправедливая. Историки попали в необычную ситуацию. Раньше можно было высказывать абсолютно любые точки зрения о любом историческом моменте. Сейчас в Украине вас тоже никто не будет преследовать за публичные высказывания, не совпадающие с официальной политикой истории. Но некое «силовое поле» вокруг этого есть. Когда моим коллегам и мне приходится высказывать соображения по поводу Голодомора и политики памяти, нас часто спрашивают: «А вы не боитесь?» Пока мы не боимся. Но осадок есть. Есть еще один важный тезис. Политика памяти в Украине не является системной. Она очень спонтанна. Она связана со вспышками текущих политических потребностей и с памятными датами. Вот пройдет 75-я годовщина голода 1932—1933 гг. — и все значительно успокоится. Системной политики памяти пока нет, несмотря на создание Института политики памяти. Собственно, все. Спасибо.
