Я былъ увѣренъ, что передъ этимъ днемъ — днемъ побѣга — у меня снова, какъ это было передъ прежними побѣгами въ Москвѣ, нервы дойдутъ до какого-то нестерпимаго зуда, снова будетъ безсонница, снова будетъ ни на секунду не ослабѣвающее ощущеніе, что я что-то проворонилъ, чего-то недосмотрѣлъ, что-то переоцѣнилъ, что за малѣйшую ошибку придется, можетъ быть, платить жизнью — и не только моей, но и Юриной... Но ничего не было: ни нервовъ, ни безсонницы... Только когда я добывалъ путаныя командировки, мнѣ померещилась ехидная усмѣшечка въ лицѣ завѣдующаго административнымъ отдѣломъ. Но эти командировки были нужны: если о нашихъ планахъ, дѣйствительно, не подозрѣваетъ никто, то командировки обезпечатъ намъ минимумъ пять дней свободныхъ отъ поисковъ и преслѣдованія, и тотъ же срокъ Борису — на тотъ случай, если у него что-нибудь заѣстъ... Въ теченіе пяти-семи дней насъ никто разыскивать не будетъ. А черезъ пять дней мы будемъ уже далеко...
У меня были всѣ основанія предполагать, что когда Успенскій узнаетъ о нашемъ побѣгѣ, узнаетъ о томъ, что вся уже почти готовая халтура со спартакіадой, съ широковѣщательными статьями въ Москву, въ ТАСС, въ "братскія компартіи", съ вызовомъ въ Медгору московскихъ кино-операторовъ, пошла ко всѣмъ чертямъ, что онъ, "соловецкій Наполеонъ", попалъ въ весьма идіотское положеніе, онъ полѣзетъ на стѣнку, и насъ будутъ искать далеко не такъ, какъ ищутъ обычныхъ бѣгуновъ... Человѣкъ грѣшный — я далъ бы значительную часть своего гонорара для того, чтобы посмотрѣть на физіономію Успенскаго въ тотъ моментъ, когда ему доложили, что Солоневичей и слѣдъ уже простылъ...
Ночь передъ побѣгомъ я проспалъ, какъ убитый. Вѣроятно, благодаря ощущенію полной неотвратимости побѣга — сейчасъ никакого выбора уже не было... Рано утромъ — я еще дремалъ — Юра разбудилъ меня. За его спиной былъ рюкзакъ съ кое-какими вещами, которыя по ходу дѣлъ ему нужно было вынести изъ лагеря и выбросить по дорогѣ... Кое-кто изъ сосѣдей по бараку околачивался возлѣ.
— Ну, значитъ, Ва, я ѣду...
Оффиціально — Юра долженъ былъ ѣхать на автобусѣ до Повѣнца. Я высунулся изъ подъ одѣяла.
— Ѣзжай. Такъ не забудь зайти въ Повѣнцѣ къ Бѣляеву — у него всѣ пловцы на учетѣ. А вообще — не засиживайся...
— Засиживаться не буду. А если что-нибудь важное — я тебѣ въ КВО телефонирую...
— Меня вѣдь не будетъ. Звони прямо Успенскому...
— Ладно. Ну, селямъ алейкюмъ.
— Алейкюмъ селямъ...
Длинная фигура Юры исчезла въ рамкѣ барачной двери... Сердце какъ-то сжалось... Не исключена возможность, что Юру я вижу въ послѣдній разъ...
По нашему плану Юра долженъ былъ выйти изъ барака нѣсколько раньше девяти утра — въ девять утра отходилъ автобусъ на Повѣнецъ — оставить въ нѣкоемъ мѣстѣ свой декоративный узелокъ съ вещами, достать въ другомъ мѣстѣ удочки и идти на югъ, къ нашему тайнику. Я долженъ былъ выйти въ 12 часовъ — часъ отправленія поѣзда на югъ — взявъ съ собой еще оставшіяся въ баракѣ вещи и продовольствіе и двинуться къ тому же тайнику. Но что — если у этого тайника уже торчитъ ГПУ-ская засада? И какъ быть, если Юру просто задержатъ по дорогѣ какіе-нибудь рьяные оперативники?
Я слѣзъ съ наръ. Староста барака, бывшій коммунистъ и нынѣшній лагерный активистъ, изъ породы людей, которая лучше всего опредѣляется терминомъ "дубина", спросилъ меня безразличнымъ тономъ:
— Что — тоже въ командировку ѣдете?
— Да. До Мурманска и обратно.
— Ну, желаю пріятной поѣздки...
Въ этомъ пожеланіи мнѣ почудилась скрытая иронія... Я налилъ себѣ кружку кипятку, подумалъ и сказалъ:
— Особеннаго удовольствія не видать... Работы будетъ до чорта...
— Да, а все же — хоть на людей посмотрите...
И потомъ безъ всякой логической связи:
— А хорошій парнишка, вашъ Юра-то... Вы все-таки поглянывайте, какъ бы его тутъ не спортили... Жалко будетъ парня... Хотя, какъ вы съ Успенскимъ знакомые — его, должно, скоро выпустятъ...
Я хлебалъ кипятокъ и однимъ уголкомъ глаза тщательно прощупывалъ игру каждаго мускула на дубоватомъ лицѣ старосты... Нѣтъ, ничего подозрительнаго. А на такомъ лицѣ все-таки было бы замѣтно... О Юрѣ же онъ говоритъ такъ, на всякій случай, чтобы сдѣлать пріятное человѣку, который "знакомый" съ самимъ Успенскимъ... Поболтали еще. До моего выхода остается еще три часа — самые долгіе три часа въ моей жизни...
Упорно и навязчиво въ голову лѣзли мысли о какомъ-то таинственномъ дядѣ, который сидитъ гдѣ-то въ дебряхъ третьяго отдѣла, видитъ всѣ наши ухищренія, "какъ сквозь стеклышко", и даетъ намъ время и возможность для коллекціонированія всѣхъ необходимыхъ ему уликъ... Можетъ быть, когда я получалъ свою параллельную командировку на югъ, дядя позвонилъ въ Адмотдѣлъ и сказалъ: "выписывайте, пущай ѣдетъ"... И поставилъ у нашего тайника вохровскій секретъ...
