Вот это удар! Шац вбирает в себя всю птичью шею и окидывает собравшихся злобным, но уже несколько растерянным взглядом. Против нее — единый фронт. И революционных парвеню, для которых партийный «аристократизм» тов. Шац, как бельмо в глазу и заключенных и наконец, просто единый мужской фронт против зарвавшейся бабы. Представитель Свирьлага смотрит на Шац с ядовитой усмешечкой.
— Я присоединяюсь к протесту тов. Якименко.
— Объявляю заседание закрытым, — резко бросает Шац и подымается.
— Ну, это уж позвольте, — говорит второй представитель Свирьлага. — Мы не можем срывать работу по передаче лагеря из-за ваших женских нервов.
— Ах, так, — шипит тов. Шац. — Ну, хорошо. Мы с вами поговорим об этом… в другом месте.
— Поговорим, — равнодушно бросает Якименко. — А пока что я предлагаю доклад д-ра Солоневича принять, как основу, и переслать его в Гулаг с заключениями местных работников. Я полагаю, что эти заключения в общем и целом будут положительными.
Видеман кивает головой.
— Правильно. Послать в Гулаг. Толковый проект. Я голосую за.
— Я вопроса о голосовании не ставила. Я вам приказываю замолчать, тов. Якименко… — Шац близка к истерике.
Ее левая рука размахивает козьей ножкой, а правая вертит кольт. Якименко протягивает руку через стол, забирает его и передает Непомнящему.
— Товарищ начальник третьей части, вы вернете это оружие тов. Шац, когда она научится с ним обращаться.
Тов. Шац стоит некоторое время, как бы задыхаясь от злобы и судорожными шагами выбегает из комнаты.
— Так, значит, — говорит Якименко таким тоном, как будто ничего не случилось, — проект д-ра Солоневича в принципе принять. Следующий вопрос.
Остаток заседания проходит, как по маслу. Даже взорванный железнодорожный мостик на Погре принимается, как целехонький; без сучка и задоринки.
Заседание кончилось. Публика разошлась. Я правлю свою «стенограмму». Якименко сидит против и докуривает свою папиросу.
— Ну и номер, — говорит Якименко.
Отрываю глаза от бумаги. В глазах Якименки — насмешка и удовлетворение победителя.
— Вы когда-нибудь такую б… видали?
— Ну, не думаю, чтобы на этом поприще тов. Шац удалось сделать большие обороты.
Якименко смотрит на меня с усмешкой и с любопытством.
— А скажите мне по совести, тов. Солоневич, что это за новый оборот вы придумали?
— Какой оборот?
— Да вот с этим санитарным городком.
— Простите, не понимаю вопроса.
— Понимаете. Что уж там. Чего это вы все крутите? Не из-за человеколюбия же.
— Позвольте, а почему бы и нет?
Якименко скептически пожимает плечами. Соображения такого рода не по его департаменту.
— Ой ли? А, впрочем, дело ваше. Только знаете ли, если этот сангородок попадет Гулагу, и тов. Шац будет приезжать вашего брата наставлять и инспектировать…
Это соображение приходило в голову и мне.
— Ну, что ж. Придется Борису и товарища Шац расхлебывать.
— Пожалуй, придется. Впрочем, должен сказать честно. Семейка-то у вас крепколобая.
Я изумленно воззрился на Якименку. Якименко смотрит на меня подсмеивающимся взглядом.
— На месте ГПУ, выпер бы я вас всех к чертовой матери, на все четыре стороны. А то накрутите вы здесь.
— То есть, как это так, накрутим?
— Да вот так, накрутите и все. Впрочем, это пока моя личная точка зрения.
— А вы ее сообщите ГПУ, пусть выпустят.
— Не поверят, товарищ Иван Лукьянович, — сказал, усмехаясь, Якименко, ткнул в пепельницу свой окурок и вышел из комнаты прежде, чем я успел сообразить подходящую реплику.
Внизу на крылечке меня ждали Борис и Юра.
— Ну, — сказал я не без некоторого злорадства, — как мне кажется, мы уже влипли. А?
— Для твоей паники нет никакого основания, — сказал Борис.
— Никакой паники и нет. А только эта самая мадемуазель Шац работы наладит, хлеба не даст, и будешь ты ее непосредственным подчиненным. Так сказать, неземное наслаждение.
— Неправильно. За нас теперь вся остальная публика.
— А что она вся стоит, если твой городок будет по твоему же предложению подчинен непосредственно Гулагу?
— Эта публика ее съест. Теперь у них такое положение: или им ее съесть или она их съест.
На крыльцо вышел Якименко.
— А, все три мушкетера, по обыкновению, в полном сборе.
— Да, так сказать, прорабатываем результаты сегодняшнего заседания.
— Я ведь вам говорил, что заседание будет занимательное.
— По-видимому, тов. Шац находится в состоянии некоторой…
— Да, именно в состоянии некоторой. Вот в этом некотором состоянии она, видимо, находится лет пятьдесят. Видеман уже три дня ходит, как очумелый, — в тоне Якименки — небывалые до сих пор нотки интимности, и я не могу сообразить, к чему он клонит.
— Во всяком случае, — говорит Борис, — я со своим проектом попался, кажется, как кур во щи.
