Мы с Юрой сидели и молчали. Через немного минут вернулся брат. Он постоял посредине комнаты, засунув руки в карманы, потом подошел и уставился в занесенное снегом окно, сквозь которое ничего не было видно в черную вьюжную ночь, поглотившую Авдеева.
— Послушай, Ватик, — спросил он. — У тебя деньги есть?
— Есть. А что?
— Сейчас хорошо бы водки. Литра по два на брата. Сейчас для этой водки я не пожалел бы загнать свои последние кальсоны.
Борис собрал деньги и исчез к какой-то бабе, мужа которой он лечил от пулевой раны, полученной при каких-то таинственных обстоятельствах. Лечил нелегально, конечно. Сельского врача здесь не было, а лагерный за связь с местным населением рисковал получить три года прибавки к своему сроку отсидки. Впрочем, при данных условиях прибавка срока Бориса ни в какой степени не смущала.
Борис пошел и пропал. Мы с Юрой сидели молча, тупо глядя на прыгающее пламя печки. Говорить не хотелось. За окном метались снежные привидения вьюги. Где-то среди них еще, может быть, брел к своему бараку человек со сгнившими пальцами, с логикой сумасшедшего и с проницательностью одержимого. Но брел ли он к бараку или к проруби? Ему в самом деле было проще брести к проруби. И ему было бы спокойнее и, что греха таить, было бы спокойнее и мне. Его сумасшедшее пророчество насчет нашего бегства, сказанное где-нибудь в другом месте могло бы иметь для нас катастрофические последствия. Мне казалось, что «на воре и шапка горит», что всякий мало-мальски толковый чекист должен по одним физиономиям нашим установить наши преступные наклонности к побегу. Так я думал до самого конца. Чекистскую проницательность я несколько преувеличил. Но этот страх разоблачения и гибели оставался всегда. Если такую штуку мог сообразить Авдеев, то почему ее не может сообразить, скажем, Якименко? Не этим ли объясняется якименковская корректность и прочее? Дать нам возможность подготовиться выйти и потом насмешливо сказать, ну, что ж, поиграли и довольно — пожалуйте к стенке. Ощущение почти мистической беспомощности, некоего невидимого, но весьма недреманного ока, которое, насмешливо прищурившись, не спускает с нас своего взгляда было так реально, что я повернулся и увидел темные углы нашей избы. Но изба была пуста. Да, нервы все-таки сдают.
Борис вернулся и принес две бутылки водки. Юра встал, зябко кутаясь в бушлат, налил в котелок воды и поставил в печку. Расстелили на полу у печки газетный лист, Борис выложил из кармана несколько соленых окуньков, полученных им на предмет санитарного исследования, из посылки мы достали кусок сала, который был уже забронирован для побега и трогать который не следовало бы.
Юра снова уселся у печки, не обращая внимания даже и на сало; водка его вообще не интересовала. Его глаза под темной оправой очков казались провалившимися куда-то в самую глубину черепа.
— Боба, — спросил он, не отрывая взгляда от печки, — не мог бы ты устроить его в лазарет надолго?
— Сегодня мы приняли 17 человек с совсем отмороженными ногами, — сказал, помолчав, Борис. — И еще пять саморубов. Ну, тех вообще приказано не принимать и даже не перевязывать.
— Как, и перевязывать нельзя?
— Нельзя. Чтоб не повадно было.
Мы помолчали. Борис налил две кружки и из вежливости предложил Юре. Юра брезгливо поморщился.
— Так что же ты с этими саморубами сделал? — сухо спросил он.
— Положил в покойницкую, где ты от БАМа отсиживался.
— И перевязал? — продолжал допрашивать Юра.
— А ты как думаешь?
— Неужели, — с некоторым раздражением спросил Юра, — этому Авдееву совсем уж никак нельзя помочь?
— Нельзя, — категорически объявил Борис. Юра передернул плечами. — И нельзя по очень простой причине. У каждого из нас есть возможность выручить несколько человек. Не очень много, конечно. Эту ограниченную возможность мы должны использовать для тех людей, которые имеют хоть какие-нибудь шансы стать на ноги. Авдеев не имеет никаких шансов.
— Тогда выходит, что вы с Ватиком глупо сделали, что вытащили его с 19-го квартала.
— Это сделал не я, а Ватик. Я этого Авдеева тогда в глаза не видал.
— А если бы видал?
— Ничего не сделал бы. Ватик просто поддался своему мягкосердечию.
— Интеллигентские сопли? — иронически переспросил я.
— Именно, — отрезал Борис.
Мы с Юрой переглянулись. Борис мрачно раздирал руками высохшую в ремень колючую рыбешку.
— Так что наши БАМовские списки по-твоему тоже интеллигентские сопли? — с каким-то вызовом спросил Юра.
— Совершенно верно.
— Ну, Боба, ты иногда такое загнешь, что слушать противно.
— А ты не слушай.
Юра передернул плечами и снова уставился в печку.
— Можно было бы не покупать этой водки и купить Авдееву четыре кило хлеба.
— Можно было бы. Что же, спасут его эти четыре кило?
— А спасет нас эта водка?
— Мы пока нуждаемся не в спасении, а в нервах. Мои нервы хоть на одну ночь отдохнут от лагеря. Ты вот работал со списками, а я работаю с саморубами.
