Монтеры и вообще всякий трудовой народ ухитрялись даже здесь в лагере заниматься кое-какой частной практикой. Кто занимался проводкой и починкой электрического освещения у вольнонаемных, то есть в чекистских квартирах, кто из ворованных казенных материалов мастерил ножи, серпы или даже косы для вольного населения, кто чинил замки, кто занимался «внутренним товарооборотом» по такой примерно схеме: монтеры снабжают кабинку мукомолов спертым с электростанции керосином, мукомолы снабдят монтеров спертой с мельницы мукой — все довольны, и все сыты. Не жирно, но сыты. Так что, например, Мухин высушивал на печке почти весь свой пайковый хлеб и слал его через подставных, конечно, лиц на волю в Питер своим ребятишкам. Вся эта рабочая публика жила дружно и спаянно, в актив не лезла, доносами не занималась, выкручивалась, как могла и выкручивала, кого могла.
Ленчик взял свой ломоток белого хлеба и счел своим долгом поддержать Середу:
— Как сказано в писании, дают — бери, а бьют — беги. Середа у нас парень умственный. Он жратву из такого места выкопает, где десятеро других с голоду бы подохли. Говорил я вам, ребята у нас гвозди, при старом режиме сделаны, не то, что какая-нибудь советская фабрикация. — Ленчик похлопал по плечу Пиголицу. — Не то, что вот выдвиженец этот.
Пиголица сумрачно отвел плечо.
— Бросил бы ты трепаться, Ленчик. Что это ты все про старый режим врешь? Мало тебя что ли по морде били?
— Насчет морды не приходилось, браток. Не приходилось. Конечно, люди мы простые. По пьяному делу — не без того, чтобы потасовочку завести. Был грех, был грех. Так я, браток, на свои деньги пил, на заработанные. Да и денег у меня, браток, довольно было, чтобы и выпить и закусить и машину завести, чтоб играла вальс «Дунайские волны». А ежели перегрузочка случалась, это значит — «Извозчик, на Петербургскую, двугривенный!» За двугривенный две версты барином едешь. Вот как оно, браток.
— И все ты врешь. — сказал Пиголица. — Уж врал бы в своей компании, черт с тобой.
— Для нас, браток, всяк человек — своя компания.
— Наш Пиголица, — вставил свое разъяснение Середа, — парень хороший. Что он несколько волком глядит, это оттого, что в мозгах у него малость промфинплана не хватает. И чего ты треплешься, чучело? Говорят люди, которые почище твоего видали. Сиди и слушай. Про хорошую жизнь в лагере вспоминать приятно.
— А вот я послушаю. — раздраженно сказал Пиголица. — Все вы старое хвалите, как сговорились. А вот я свежего человека спрошу.
— Ну, ну. Спроси.
Пиголица испытующе уставился в меня.
— Вы, товарищ, старый режим, вероятно, помните?
— Помню.
— Значит и закусочку и выпивку покупать приходилось?
— Не без того.
— Вот старички эти меня разыгрывали. Ну, они сговорившись. Вот, скажем, если Ленчик дал бы мне в старое время рубль и сказал — пойди купи, — дальнейшее Пиголица стал отсчитывать по пальцам: — Полбутылки водки, фунт колбасы, белую булку, селедку, два огурца да… что еще? Да еще папирос коробку; так сколько с рубля будет сдачи?
Вопрос Пиголицы застал меня несколько врасплох. Черт его знает, сколько все это стоило. Кроме того, в советской России не очень уж удобно вспоминать старое время, особенно не в терминах официальной анафемы. Я слегка замялся. Мухин посмотрел на меня со своей невеселой улыбкой.
— Ничего, не бойтесь. У парня в голове путаница. А так он парень ничего, в стукачах не работает. Я сам понимаю, полбутылки…
— А ты не подсказывай. Довольно уже разыгрывали. Ну, так сколько будет сдачи?
Я стал отсчитывать тоже по пальцам: полбутылки — примерно четвертак; колбаса, вероятно, тоже (Мухин подтверждайте кивнул головой, а Пиголица беспокойно оглянулся на него), булка — пятак, селедка — три копейки, огурцы тоже вроде пятака, папиросы… Да, так с двугривенный сдачи будет.
— Никаких сдачей! — восторженно заорал Ленчик. — Кутить, так кутить. Гони, Пиголица, еще пару пива и четыре копейки сдачи. А? Видал миндал?
Пиголица растерянно и подозрительно осмотрел всю компанию.
— Что? — спросил Мухин. — Опять скажешь, сговорились?
Вид у Пиголицы был мрачный, но отнюдь не убежденный.
— Все это ни черта подобного. Если бы такие цены были и революции никакой не было бы. Ясно.
— Вот такие-то умники вроде тебя революцию и устраивали.
— А ты не устраивал?
— Я?
— Ну да, ты?
— Таких умников и без меня хватало, — не слишком искренно ответил Середа.
— Тебе, Пиголица, — вмешался Ленчик, — чтобы прорыв в мозгах заткнуть, по старым ценам не иначе, как рублей тысячу пропить было нужно. Ох и балда, прости Господи! Толкуешь тут ему, толкуешь. Заладил про буржуев, а того, что под носом, так ему не видать.
— А тебе буржуи нравятся?
— А ты видал буржуя?
— Не видал, а знаю.
— Сукин ты сын, Пиголица. Вот, что я тебе скажу. Что ты, орясина, о буржуе знаешь? Сидел у тебя буржуй и торговал картошкой. Шел ты к этому буржую и покупал на три копейки картофеля, и горюшка тебе было мало. А как остался без буржуя, на заготовки картофеля не ездил?
— Не ездил.
— Ну, так на хлебозаготовки ездил; все одно один черт. Ездил?
— Ездил.
