— А вы не орите, Яков Самойлович. Я ведь вас знаю. Вы просто милейшей души человек. Вы сделали ошибку, что родились перед революцией и Медоваром, а не тысячу лет назад и не багдадским вором.
— Тьфу, — плюнул Медовар. — Разве с ним можно говорить? Вы же видите, у нас серьезный разговор, а эта пьяная рожа…
— Я абсолютно трезв. И вчера, к сожалению, был абсолютно трезв.
— На какие же деньги вы пьянствуете? — удивился я.
— Вот, на те же самые, на которые будете пьянствовать и вы. Великая тайна лагерного блата. Не будете? Это оставьте. Обязательно будете. В общем, через месяц вы будете ругать себя за то, что не сели в лагерь на пять лет раньше, что вы были дураком, трепали нервы в Москве и все такое. Уверяю вас, самое спокойное место в СССР — это медгорское «Динамо». Не верите? Ну, поживете — увидите.
Из «Динамо» я вышел в весьма путанном настроении духа. Впоследствии я убедился в том, что в «Динамо» ББК ГПУ, среди заваленных трупами болот, девятнадцатых кварталов и беспризорных колоний можно было действительно вести курортный образ жизни, но в этот момент я этого не знал. Юра, выслушав мой доклад, сказал мне поучительно и весело: «Ну, вот видишь? А ты не хотел идти. Я ведь тебе говорю, что когда очень туго — должен явиться Шпигель».
— Да оно, конечно, повезло. И, главное, вовремя. Хотя, если бы опасность со стороны начальника лагпункта обрисовалась несколько раньше, я бы и раньше пошел в «Динамо». В данном положении идти больше было некуда. А почему бы «Динамо» могло не взять меня на работу?
На другой день мы с Медоваром пошли в третий отдел «оформлять» мое назначение.
— А, это пустяки, — говорил Медовар. — Одна формальность. Гольман, наш секретарь, подпишет — и все в шляпе.
— Какой Гольман? Из высшего совета физкультуры?
— Ну, да. Какой же еще?
Розовые перспективы стали блекнуть. Гольман был одним из тех активистов, которые делали карьеру на политизации физкультуры, я был одним из немногих, кто с этой политизацией боролся и единственный, который из этой борьбы выскочил целиком. Гольман же после одной из моих перепалок с ним спросил кого-то из присутствующих:
— Какой это Солоневич? Тот, что в Соловках сидел?
— Нет, это брат его сидел.
— Ага. Так передайте ему, что он тоже сядет.
Мне, конечно, передали.
Гольман, увы, оказался пророком. Не знаю, примирит ли его это ощущение с проектом моей работы в «Динамо». Однако, Гольман встретил меня весьма корректно, даже несколько церемонно. Долго и въедчиво расспрашивал, за что я, собственно, сел и потом сказал, что он против моего назначения ничего не имеет, но что он надеется на мою безусловную лояльность.
— Вы понимаете, мы вам оказываем исключительное доверие, и если вы его не оправдаете…
Это было ясно и без его намеков, хотя никакого доверия, а тем паче исключительного, Гольман мне не оказывал.
— Приказ по линии «Динамо» подпишу я. А по лагерной линии Медовар получит бумажку от Радецкого о вашем переводе и устройстве. Ну, пока.
Я пошел в «Динамо» поговорить с Батюшковым. Как дошел он до жизни такой. Ход оказался очень простым, с тем только осложнением, что по поводу этой политизации Батюшков получил не 5 лет, как остальные, а 10 лет, как бывший офицер. Пять лет он уже отсидел, часть из них на Соловках. Жизнь его оказалась не столь уж курортной, как он описывал: на воле осталась жена с ребенком.
Часа через два с расстроенным видом пришел Медовар.
— Эх, ничего с вашим назначением не вышло. Стопроцентный провал. Вот, черт бы его подрал.
Стало очень беспокойно. В чем дело?
— А я знаю? Там, в третьем отделе, оказывается, на вас какое-то дело лежит. Какие-то бумаги вы в подпорожском отделении украли. Я говорю Гольману, вы же должны понимать; зачем Солоневичу какие-то там бумаги красть, разве он такой человек? Гольман говорит, что он знать ничего не знает. Раз Солоневич такими делами и в лагере занимается…
Я соображаю, что это тот самый стародубцевский донос, который я считал давно ликвидированным. Я пошел к Гольману. Гольман отнесся ко мне по-прежнему корректно; но весьма сухо. Я повторил свой старый довод, что если бы я стал красть бумаги с целью, так сказать, саботажа, я украл бы какие угодно, но только не те, по которым 70 человек должны были освобождаться. Гольман пожал плечами.
— Мы не можем вдаваться в психологические изыскания. Дело имеется, и вопрос полностью исчерпан.
Я решаю ухватиться за последнюю соломинку, за Якименко. Не надежная соломинка, но чем я рискую?
— Начальник УРО тов. Якименко вполне в курсе этого дела. По его приказу в подпорожском отделении это дело было прекращено.
— А вы откуда знаете?
— Да он сам мне сказывал.
— Ах, так? Ну, посмотрим, — Гольман снял телефонную трубку.
— Кабинет начальника УРО, тов. Якименко? Говорит начальник оперативной группы Гольман. Здесь у нас в производстве имеется дело по обвинению некоего Солоневича в краже документов Подпорожского УРЧ… Ага. Так. Так. Ну, хорошо. Пустим на прекращение. Да, здесь. У меня в кабинете. — Гольман протягивает мне трубку.
