— Ну, дома-то оно способнее, — неуверенно сказал мужик. — Дома-то оно, не пропадешь.
— Пропадешь в лучшем виде, — сказал ядовитый парень. — Дома для тебя пироги пекут. Приехал, дескать, Федор Иванович, заработок, дескать привез.
— Да и трудодней нету, — грустно заметил парень в сапогах. — Кто и с трудоднями, так есть нечего, а уж ежели и без трудодней, прямо ложись и помирай.
— А откуда вы?
— Да мы смоленские. А вы кто будете? Из начальства здешнего?
— Нет, не из начальства. Заключенный в лагере.
— Ах ты, Господи! А вот люди сказывают, что в лагере теперь лучше, как на воле. Хлеб дают. Кашу дают. А на воле? — продолжал мужик. — Вот тебе и воля. Сманили сюда в тайгу, есть не дают, одежи нету, жить негде, комары поедом едят, а домой не пускают, документа не дают. Мы уж Христом Богом молили, отпустите, видите сами — помрем мы тут. Отощавши мы еще из дому, сил нету, а баланы самые легкие — пудов пять. Да еще по болоту. Все одно, говорю, помрем. Ну, пожалели, дали документ. Вот так и идем, где хлеба просим, где что. Верстов с пятьдесят на чугунке проехали. Нам бы до Питера добраться.
— А в Питере что? — спросил ядовитый парень. — Накормят тебя в Питере, как же.
— В Питере накормят, — сказал я. — Я еще не видал примера, чтобы недоедающий горожанин отказал в куске хлеба голодающему мужику. Год тому назад, до паспортизации, столицы были запружены нищенствующими малороссийскими мужиками. Давали и им.
— Ну, что ж. Придется христарадничать. — Покорно сказал мужик.
— Одежу думал справить, — повторил ядовитый парень. — А теперь что и было, разлезлось. Домой голышом придем. Ну, пошли что ли?
Трое вольных граждан СССР поднялись на ноги. Старший умильно посмотрел на меня. — А, может, хлебца лишнего, нету?
Я сообразил, что до лагпункта я могу дойти и не евши, а там уж как-нибудь накормят. Я развязал свою рюкзак, достал хлеб. Вместе с хлебом лежал завернутый кусок сала, граммов на сто. При виде сала у мужика дыханье сперло. «Сало! Вишь ты, Господи Боже!» Я отдал мужикам и сало. Кусочек был с аптекарской точностью поделен на три части.
— Вот это, значит, закусим, — восторженно сказал мужик. — Эх ты, на што уж эсесерия, а и тут добрые люди не перевелись.
Вольнонаемные ушли. Белочка снова выглянула из-за елового ствола и уставилась на меня бусинками своих глаз. Бусинки как будто говорили: что, культуру строите? В Бога веруюте? Науки развиваете? Ну и дураки.
Возражать было трудно. Я оделся, навьючил на спину свой рюкзак и пошел дальше.
Верстах в двух, за поворотом дороги я наткнулся на своих мужичков, которых обыскивал ВОХРовский патруль; один ВОХРовец ощупывал, другой осматривал документы, третий стоял шагах в десяти с винтовкой наизготовку. Было ясно, что будут проверять и меня. Документы у меня были в полном порядке, но бесчисленные обыски, которым я, как и каждый гражданин самой свободной республики в мире подвергался на своем веку, выработали вместо привычки какую-то особенно отвратительную, нервную, рабью дрожь перед каждой такой проверкой даже и в тех случаях, когда такая проверка никакого решительно риска за собою не влекла, как было и в данном случае. И сейчас же в мозгу привычный советский условный рефлекс — как бы этак извернуться?
Я подошел к группе ВОХРовцев, стал, засунув руки в карманы и посмотрел на все происходящее испытующим оком.
— Что, бегунков подцепили?
Вохровец недовольно оторвался от документов.
— Черт его знает, может и бегунки. А вы кто? Из лагеря?
Положение несколько прояснилось. ВОХРовец спросил не грубо: «Вы заключенный?», а дипломатически: «Вы не из лагеря?»
— Из лагеря. — ответил я административным тоном.
— Черт его знает, — сказал ВОХРовец. — Документы-то какие-то липоватые.
— А ну-ка покажите-ка их сюда.
