Успенский сел, стянул с себя сапоги и все прочее. Два его телохранителя шатались по берегу и делали вид, что они тут ни при чем. Успенский похлопал себя по впалому животу и сказал:
— Худею, черт его дери.
Я посоветовал ему мертвый час после обеда.
— Какой тут к черту мертвый час. Передохнуть и то некогда. А вы и английский знаете?
— Знаю.
— Вот буржуй.
— Не без того.
— Ну и жара.
Юра перестал околачиваться и плыл к берегу классическим кролем. Он этим кролем покрывал стометровку приблизительно в рекордное для России время. Успенский приподнялся.
— Ну и плывет же, сукин сын! Кто это?
— А это мой сын.
— Ага. А вашего брата я в Соловках знал. Ну и медведь.
Юра с полного хода схватился за край мостика и с этакой спортивной элегантностью вскочил наверх. С копны его волос текла вода, и вообще без очков он видел не очень много.
— Плаваете вы, так сказать, большевицкими темпами. — сказал Успенский.
Юра покосился на неизвестное ему голое тело.
— Да, так сказать, специализация.
— Это приблизительно скорость всесоюзного рекорда. — пояснил я.
— Всерьез?
— Сами видали.
— А вы в спартакиаде участвуете? — спросил Успенский Юру.
— Коронный номер, — несколько невпопад ответил я.
— Коронным номером будет профессор X. — сказал Юра.
Успенский недовольно покосился на меня: как это я не умею держать язык за зубами.
— Юра абсолютно в курсе дела. Мой ближайший пом. А в Москве он работал в кино помощником режиссера Ромма. Будет организовывать кинооформление спартакиады.
— Так вас зовут Юрой? Ну, что ж, давайте познакомимся. Моя фамилия Успенский…
— Очень приятно. — осклабился Юра. — Я знаю, вы начальник лагеря. Я о вас много слышал.
— Что вы говорите? — иронически удивился Успенский.
Юра выжал волосы, надел очки и уселся рядом в позе, указывавшей на полную непринужденность.
— Вы, вероятно, знаете, что я учусь в техникуме?
— Н-да, знаю. — столь же иронически сказал Успенский.
— Техникум, конечно, халтурный. Там, вы знаете, одни урки сидят. Очень романтический народ. В общем там по вашему адресу написаны целые баллады. То есть не записаны, а так сочинены. Записываю их я.
— Вы говорите, целые баллады?
— И баллады и поэмы и частушки — все, что хотите.
— Очень интересно. — сказал Успенский. — Так они у вас записаны? Можете вы их мне прочесть?
— Могу. Только они у меня в бараке.
— И на какого черта вы живете в бараке? — повернулся ко мне Успенский. — Я же предлагал вам перебраться в общежитие ВОХРа.
Общежитие ВОХРа меня ни в какой степени не устраивало.
— Я думаю на Вичку перебраться.
— А вы наизусть ничего из этих баллад не помните?
Юра кое-что продекламировал; частушки, почтив непереводимые на обычный русский язык и непечатные абсолютно.
— Да, способные там люди. — сказал Успенский. — А порасстреливать придется почти всех. Ничего не поделаешь.
От разговора о расстрелах я предпочел уклониться.
— Вы говорили, что знали моего брата в Соловках. Вы и там служили?
— Да, примерно так же, как служите теперь вы.
— Были заключенным? — изумился я.
— Да. На десять лет. И как видите, ничего. Можете мне поверить, лет через пять и вы карьеру сделаете.
Я собрался было ответить, как в свое время ответил Якименке: меня де и московская карьера не интересовала, а о лагерной и говорить нечего. Но сообразил, что это было бы неуместно.
— Эй, Грищук! — вдруг заорал Успенский.
Один из телохранителей вбежал на мостик.
— Окрошку со льдом, порций пять. Коньяку со льдом — литр. Три стопки. Живо!
— Я не пью, — сказал Юра.
— Ну и не надо. Вы еще маленький, вам еще сладенького. Шоколаду хотите?
— Хочу.
И вот, сидим мы с Успенским, все трое в голом виде, среди белого дня и всякой партийно-чекистской публики и пьем коньяк. Все это было неприличным даже и по чекистским масштабам, но Успенскому при его власти на всякие приличия было плевать. Успенский доказывает мне, что для умного человека нигде нет такого карьерного простора, как в лагере. Здесь все очень просто: нужно быть толковым человеком и не останавливаться решительно ни перед чем. Эта тема начинает вызывать у меня легкие позывы к тошноте.
— Да, а на счет вашего брата. Где он сейчас?
— По соседству. В Свирьлаге.
— Статьи? Срок?
— Те же, что и у меня.
— Обязательно заберу его сюда. Какого ему там черта? Это я через Гулаг устрою в два счета. А окрошка хороша.
Телохранители сидят под палящим солнцем на песке, шагах в пятнадцати от нас. Ближе не подсел никто. Местный предводитель дворянства в пиджаке к при галстуке цедит пиво, обливается потом. Розетка его красного знамени багровеет, как сгусток крови, пролитой им — и собственной и чужой, и предводитель дворянства чувствует, что кровь эта была пролита зря.
