— То есть, как это врет? — возмутился Пиголица.
— Что действительно били, — скорбно сказал Ленчик, — так это, что и говорить.
— То есть, как это врет? — повторил Пиголица. — Что, не били нас?
— Били. И шведы били, и татары били. Ну и что дальше?
Я решил использовать свое торжество, так сказать, в рассрочку — пусть Пиголица догадается сам. Но Пиголица опустил брошюрку и смотрел на меня откровенно растерянным взглядом.
— Ну, скажем, Саша, нас били татары. И шведы и прочие. Подумайте, каким же образом вот тот же Сталин мог бы править одной шестой частью суши, если бы до него только то и делали мы, что шеи свои подставляли? А? Не выходит?
— Что-то не выходит, Саша, — подхватил Ленчик. — Вот, скажем, татары. Где они теперь? Или шведы. Вот этот самый лагерь, сказывают, раньше на шведской земле стоял. Была тут Швеция. Значит, не только нас били, а и мы кое-кому шею костыляли, только про это Сталин помалкивает.
— А вы знаете, Саша, что мы и Париж брали, и Берлин брали?
— Ну, это уж, И. Л., извините. Тут уж вы малость заврались. Насчет татар еще туда-сюда, а о Берлине уж извините.
— Брали, — спокойно подтвердил Юра. — Хочешь, завтра книгу принесу. Советское издание.
Юра рассказал о случае во время ревельского свидания монархов, когда Вильгельм II спросил трубача, какого-то поляка, за что получены его серебренные трубы. «За взятие Берлина, Ваше Величество» «Ну, этого больше не случится». «Не могу знать. Ваше Величество».
— Так и сказал, сукин сын? — обрадовался Пиголица.
— Насчет Берлина, — сказал Середа, — это не то, что Пиголица, а и я сам слыхом не слыхал.
— Учили же когда-то русскую историю?
— Учить не учил, а так, книжки читал; до революции подпольные, а после советские. Не много тут узнаешь.
— Вот, что, — предложил Ленчик, — мы пока по стаканчику выпьем, а там устроим маленькую передышку, а вы нам, товарищ Солоневич, о русской истории малость порасскажете. Так, коротенько. А то в самом деле птичку Пиголицу обучать надо. В техникуме не научат.
— А тебя не надо?
— И меня надо. Я, конечно, читал порядочно. Только, знаете, все больше наше, советское.
— А в самом деле, рассказали бы, — поддержал Середа.
— Ну вот и послушаем! — заорал Ленчик.
— Да тише ты, — зашипел на него Мухин.
— Так вот, значит, на порядке дня — стопочка во славу русского оружия и доклад т. Солоневича. Слово предоставляется стопочке, за славу.
— Ну это как какого оружия, — угрюмо сказал Мухин. — За красное, хоть оно пять раз будет русским, пей сам.
— Э, нет. За красное и я пить не буду, — сказал Ленчик.
Пиголица поставил поднятую было стопку на стол.
— Так это вы, значит, за то, чтобы нас опять били?
— Кого это нас? Нас и так бьют. Лучше и не надо. А если вам шею накостыляют — для всех прямой выигрыш. — Середа выпил свою стопку и поставил ее на стол.
— Тут, птичка моя Пиголица, такое дело, — затараторил Ленчик. — Русский мужик, он известное дело, задним умом крепок, пока по шее не вдарят — не перекрестится. А когда вдарят — перекрестится так, только зубы держи. Скажем, при Петре набили зубы под Нарвой — перекрестился, и крышка шведам. Опять же при Наполеоне. Теперь, конечно, тоже бьют. Никуда не денешься.
— Так что? И ты-то морду бить будешь?
— А ты в Красную армию пойдешь?
— И пойду.
Мухин тяжело хлопнул кулаком по столу.
— Сукин ты сын! За кого ты пойдешь? За лагеря? За то, чтобы дети твои в беспризорниках бегали? За ГПУ, сволочь, пойдешь? Я тебе, сукиному сыну, сам первый голову проломаю.
Лицо Мухина перекосилось, он оперся руками о край стола и приподнялся. Запахло скандалом.
— Послушайте, товарищи. Кажется, речь шла о русской истории. Давайте перейдем к порядку дня, — вмешался я.
Но Пиголица не возразил ничего. Мухин был кем-то вроде его приемного отца, и некоторый решпект к нему Пиголица чувствовал. Пиголица выпил свою стопку и что-то пробормотал Юре, вроде: «Ну, уж там насчет головы еще посмотрим»
Середа поднял брови:
— Ох и умный же ты, Сашка. Таких умных немного уже осталось. Вот поживешь еще с годик в лагере…
— Так вы хотите слушать или не хотите? — снова вмешался я.
Перешли к русской истории. Для всех моих слушателей, кроме Юры, это был новый мир. Как ни были бездарны и тенденциозны Иловайские старого времени, у них были хоть факты. У Иловайских советского производства нет вообще ничего, ни фактов, ни самой элементарной добросовестности. По этим Иловайским доленинская Россия представлялась какой-то сплошной помойкой, ее деятели — сплошными идиотами и пьяницами, ее история — сплошной цепью поражений, позора. Об основном стержне ее истории, о тысячелетней борьбе со степью, о разгроме этой степи ничего не слыхал не только Пиголица, но даже и Ленчик. От хазар, половцев, печенегов, татар, от полоняничной дани, которую платила крымскому хану еще Россия Екатерины Второй до постепенного и последовательного разгрома величайших военных могуществ мира — татар, турок, шведов, Наполеона; от удельных князей, правивших по ханским полномочиям, до гигантской империи, которою вчера правили цари, а сегодня правит Сталин — весь этот путь был моим слушателям неизвестен совершенно.
