Ну, на этом наш разговор кончился. А через месяца два вызывают и пожалуйте: три года ссылки в Сибирь. Ну, в Сибирь, так в Сибирь, черт с ними. В Сибири тоже водка есть. Но скажи ты мне, ради Бога, И. Л.: вот ведь не дурак же ты, как же тебя угораздило попасться этим идиотам?
— Почему же идиотам?
И. А. был самого скептического мнения о талантах ГПУ.
— С такими деньгами и возможностями, какие имеет ГПУ, зачем им мозги. Берут тем, что четверть Ленинграда у них в шпиках служит. И если вы эту истину зазубрите у себя на носу, никакое ГПУ вам не страшно. Сажают так, для цифры, для запугивания. А толковому человеку их провести ни шиша не стоит. Ну, так в чем же, собственно, дело?
Я рассказываю, и по мере моего рассказа в лице И. А. появляется выражение чрезвычайного негодования.
— Бабенко! Этот сукин сын, который три года пьянствовал за моим столом и которому я бы ни на копейку не поверил! Ох, какая дура Е. Ведь, сколько раз ей говорил, что она дура — не верит. Воображает себя Меттернихом в юбке. Ей тоже три года Сибири дали. Думаешь, поумнеет? Ни черта подобного. Говорил я тебе, И. Л., не связывайся ты в таком деле с бабами Ну, черт с ними, со всем этим. Главное, что живы, и потом — не падать духом. Ведь, вы же все равно сбежите.
— Разумеется, сбежим.
— И опять за границу?
— Разумеется, за границу. А то, куда же?
— Но за что же меня, в конце концов, выперли? Ведь, не за контрреволюционные разговоры за бутылкой водки?
— Я думаю, за разговоры со следователем.
— Может быть. Не мог же я позволить, чтобы всякая сволочь мне в лицо револьвером тыкала.
— А что, И. А., — спрашивает Юра, — вы на самом деле дали бы ему в морду?
И. А. ощетинивается на Юру:
— А мне что по-вашему оставалось бы делать?
Несмотря на годы неистового пьянства, И. А. остался жилистым, как старая рабочая лошадь и в морду мог бы дать. Я уверен, что дал бы. А пьянствуют на Руси поистине неистово, особенно в Питере, где кроме водки почти ничего нельзя купить, и где население пьет без просыпу. Так, положим, делается во всем мире, чем глубже нищета и безысходность, тем страшнее пьянство.
— Черт с ним, — еще раз резюмирует нашу беседу И. А. — В Сибирь, так в Сибирь. Хуже не будет. Думаю, что везде приблизительно одинаково паршиво.
— Во всяком случае, — сказал Борис, — хоть пьянствовать перестанете.
— Ну, это уж извините. Что здесь больше делать порядочному человеку? Воровать? Лизать сталинские пятки? Выслуживаться перед всякой сволочью? Нет, уж я лучше просто буду честно пьянствовать. Лет на пять меня хватит, а там — крышка. Все равно, вы ведь должны понимать, Б. Л., жизни нет. Будь мне тридцать лет — ну, туда-сюда. А мне пятьдесят. Что ж, семьей обзаводиться? Плодить мясо для сталинских экспериментов? Ведь, только приедешь домой, сядешь за бутылку, так по крайней мере всего этого кабака не видишь и не вспоминаешь. Бежать с вами? Что я там буду делать? Нет, Б. Л., самый простой выход это просто пить.
В числе остальных видов внутренней эмиграции есть и такой, пожалуй, наиболее популярный: уход в пьянство. Хлеба нет, но водка есть везде. В нашей, например, Салтыковке, где жителей тысяч 10, хлеб можно купить только в одной лавчонке, а водка продается в шестнадцати, в том числе и в киосках того типа, в которых при «проклятом царском режиме» торговали газированной водой. Водка дешева. Бутылка водки стоит столько же, сколько стоит два кило хлеба, да и в очереди стоять не нужно. Пьют везде. Пьет молодняк, пьют девушки, не пьет только мужик, у которого денег уж совсем нет.
Конечно, никакой статистики алкоголизма в советской России не существует. По моим наблюдениям больше всего пьют в Петрограде, и больше всего пьет средняя интеллигенция и рабочий молодняк. Уходят в пьянство от принудительной общественности, от казенного энтузиазма, от каторжной работы, от бесперспективности, от всяческого гнета, от всяческой тоски по человеческой жизни и от реальностей жизни советской.
Не все. Конечно, не все. Но по какому-то таинственному и уже традиционному русскому заскоку в пьяную эмиграцию уходит очень ценная часть людей. Те, кто как Есенин, не смог, «задрав штаны, бежать за комсомолом». Впрочем, комсомол указывает путь и здесь.
Через несколько дней пришли забрать И. А. на этап.
— Никуда я не пойду. — заявил И. А. — У меня сегодня свидание.
— Какие тут свидания! — заорал дежурный. — Сказано, на этап. Собирай вещи!
— Собирайте сами. А мне вещи должны передать на свидании. Не могу я в таких ботинках зимой в Сибирь ехать.
— Ничего не знаю. Говорю, собирайте вещи, а то вас силой выведут.
— Идите вы к чертовой матери, — вразумительно сказал И. А.
Дежурный исчез и через некоторое время явился с другим каким-то чином повыше.
— Вы что позволяете себе нарушать тюремные правила? — стал орать чин.
— А вы не орите. — сказал И. А. и жестом опытного фигуриста поднес к лицу чина свою ногу в старом продранном полуботинке. — Ну, видите? Куда я к черту без подошв в Сибирь поеду?
— Плевать мне на ваши подошвы. Приказываю вам немедленно собирать вещи и идти.
Небритая щетина на верхней губе И. А. грозно стала дыбом.
