— Беда с вами, с умниками… — потянул майор. — Шастаешь по чужой эпохе, законы, между прочим, нарушаешь, а как министра внутренних дел зовут, узнать не удосужился. Валуев, Пётр Александрович, попрошу запомнить. С этим человеком нам всем ещё работать и работать. Этот граф — толковый мужик, хотя ошибок собирается наделать много. Те самые гонения на демократов на его совести. В этом вопросе мы его поправим. А вот национальный вопрос правильно решался, хотя и непоследовательно. Валуевский циркуляр — запрет на периодические издания на национальных языках, казалось бы, отличная мера против националистов, — а толку? Нельзя издавать журналы, так появились альманахи. Их что, тоже запрещать? Наоборот, создавать! Но… на русском языке. Авторам платить хорошо, и чтобы цензура ласкова была. Вот и потянутся пишущие к правильному русскому языку. Ведь большинство украинских авторов писали и по-русски! Квитка-Основьяненко, Марко Вовчок… Костомаров так и вовсе профессором Петербургского университета был. Вот и пусть пишут по-русски, во славу великой России. А суржик оставим юмористам, тут нам Котляревский хорошо почву взрыхлил. Юмор вообще великая вещь. Была когда-то такая страна — Прованс. Между прочим, провансальский язык от французского отличался куда сильней, чем мова от московского говора. И литература провансальская на всю Европу гремела, всякие там трубадуры и труверы. И вера от католической отличалась. Казалось бы, все предпосылки для национального самоопределения, а не получилось. И всё потому, что людей, говоривших на провансальском, высмеивали. Мольер в своих комедиях, как нужно было покривляться, дурака повалять, за провансальское наречие брался. «Мещанин во дворянстве» приходилось читать?
— По-русски.
— Так и я по-русски. А комментарии для чего пишутся? Чтобы читатель понимал и думал. Стыдно стало говорить на провансальском, вот и нет такого народа, погибоша аки обре. У нас, кстати, подобное тоже было, жаль, что не на уровне Мольера. В середине двадцатого века эстрадный дуэт: Тарапунька и Штепсель. С их лёгкой руки всякий нормальный человек как услышит: «Здоровеньки булы», — так ржать принимается. Жаль, поздно ребята работать начали. Но мы это дело исправим.
— Вы что, хотите их из Советского Союза в пореформенную Россию переправить?
— Ну ты сказанул! Такого уровня комиков мы на месте найдём сколько потребуется. И театр комедии — народный театр! — организуем. Так-то, друг Горислав, не надо меня по людоедскому племени числить. Историю вовсе не обязательно на крови замешивать.
— А если какая-нибудь Леся Украинка откажется и от жирных гонораров, и от цензорской ласки, а станет писать на мове, что тогда?
— Начнём с того, что в искомую эпоху Лариса Петровна ещё не родилась, и к тому времени, когда она начнёт первые стишки кропать, мова станет шутовским наречием. А если кто из современников наших реформ вздумает упорствовать, то с ним уже другой разговор будет. Но и тут прежде всего — аккуратность. Мученики за идею мне не нужны. Будет дурацкая жертва нелепых обстоятельств, анекдотичная, как и его мова.
Туман сгустился до неестественной масляной плотности. Теперь уже ясно, что обоз идёт сквозь века: и захочешь обмануться, да не получится. И майор говорит о девятнадцатом веке, как о своём времени, которое можно по-хозяйски перелопачивать. И ведь получится, всё продумал, чёртов прогрессор!
— И всё-таки главный инструмент национальной политики — переселенчество, — педантично вернулся к началу рассуждений майор. — Основной поток двинется на восток. Миллионы и миллионы семей, все, кому на прежнем месте не хватало земли и воли. Правильно поставленная система здравоохранения уменьшит детскую смертность, и мы получим демографический взрыв. Но только среди славян, другие народы останутся в прежних условиях. Это сделать просто, здравоохранение отдадим на откуп церкви, так что помощь станут получать только православные. В результате, славяне, размножившись, двинутся на восток. Русские, хохлы, белорусы — всех в общий котёл. Приуралье, Сибирь… там будет своя национальная политика. У кочевых народов: башкир, калмыков, казахов через два года на третий случаются весенние голодовки, население убывает, земли высвобождаются. Вот их мы и будем занимать. Причём никакого самозахвата, только обмен. Мы им матпомощь в голодный год, они нам — землицу навсегда. И ещё — продажа детей, на Востоке этот обычай широко распространён. В голод дети всегда первыми мрут, так родители их за бесплатно готовы отдать, лишь бы от лишнего рта избавиться. А мы им ещё хлебца подкинем. Как та лисичка, за гусочку возьмём девочку.
— Не понял.
— Тоже мне, интеллигент! Сказка есть такая, «Лисичка со скалочкой». Мы будем у иноверцев детей выменивать — живого ребёнка на мешок муки. Приюты организуем, окрестим детишек, воспитаем в православии, и чтобы русский язык был им родным.
— Что ж попа с собой не везёте?
