Он стал лучшим, известнейшим голубятником в городе, к нему из других городов приезжали. И тут его дом вместе со всем окраинным посeлком приговорили к сносу по генплану градостроительства. С голубятней, естественно, было покончено. Можно на другом месте другую завести, но она будет — другая! И голуби — другие, потому что из этих половина на переселенье не согласится, так и будет кружить над старым местом, а половину чужаки-голубятники переманят… Да и сломалось что-то в Локотеве. В последний раз стоял он на крыше, размахивая шестом и свистя. Был, конечно, пьян. И свалился, сломав себе сразу и руку, и ногу.
В больнице он лежал долго, ни с кем не разговаривал, слушал только радио. И однажды стихи передавали. Что-то вроде:
Я в небе не был, но почему-то
Я помню, как я в небе был.
Я помню также время Смуты.
Я помню храп боевых кобыл!
Локотев попросил медсестру-студентку дать какую-нибудь тетрадь. Она принесла. Половина была исписана конспектами к экзамену, который она уже сдала, а половина — пустая. И вот эту половину Локотев исписал всю стихами. Не придуманными какими-то там, а из жизненного опыта: про босоногое детство в ковыльных степях, про стружку рубанка тугую, про вольную птицу, что там, в небесах, себе ищет землю другую. Он писал днями, ночами, горя и пылая.
Выйдя из больницы, отнeс тетрадь в газету. Газетчики, полистав, присоветовали обратиться в местный Союз писателей. В Союзе писателей стихи его приняли на ура. То ли недобор у них был по части талантов из народа, то ли ещe по какой причине, но всe сошлось: и книжку Локотеву выпустили, и другую, и в САМ СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ СССР приняли! И вот он уже разъезжает с творческими бригадами по полевым станам в качестве культурного шефства и читает с воодушевлением свои стихи поселянам, а потом дружески выпивает с ними и закусывает.
Но очень быстро Локотев заметил, что стихи — не идут уже. Кончились темы босоногого детства, древесной стружки и неба, а остального он не знал, не испытывал. А схалтурить, написать про полевой тот же стан, или, допустим, стан прокатный, или, на худой конец, про стройный девичий стан, то есть на тему любви — он не мог. Ведь он Энтузиаст был, настоящий Энтузиаст, умеющий что-то хорошо делать только по охоте, не принуждая себя. И Локотев совершил то, что не совершал (по крайней мере в провинции) ни один член Союза писателей СССР за предыдущие двадцать лет: подал заявление о выходе. Братья и товарищи его по перу так изумились, что привлекли к рассмотрению заявления партийный комитет. Им в привычной их подлости показалось, что отказ якшаться с ними есть факт политической измены!
Отговорили Локотева, усовестили. Выручило и то, что как раз поступил социальный заказ на книги для детей, и у Локотева появилась возможность написать о том же, то есть о стружках и о небе с голубями, но для детей. И он увлeкся сначала этим, а потом детьми в детских садах, где читал свои стихи. Он вдруг понял, что обожает детей. И он стал ходить каждый день в детский сад неподалeку, стал играть и разговаривать с детьми. Он понял, что взрослые не умеют с ними общаться, они грубы, тупоумны, неумелы, они не понимают психологии ребeнка! Он спорил с воспитательницами, с самой заведующей детским садом. За это его лишили права входа на территорию. Тогда Локотев сел писать теоретический труд, намереваясь затмить Спока, Песталоцци и всех прочих.
Он пишет его до сих пор…
Вообще-то Локотев не совсем типичный пример. Обычно Энтузиаст — человек одного увлечения на всю жизнь. Но чего российскому Энтузиасту нужно бояться, как и Локотеву, — перехода из любителей в профессионалы. Многие на этом кончились. Не физически, конечно, а — горение исчезло, талант иссяк. А если и не иссяк, то почему-то нервозность появляется, профзаболевания появляются, характер портится, гармоничный взгляд на мир угасает и появляются в глазах вечные какие-то исковерканные контуры… Тяжело!
Что и удостоверяю:
Алексей Слаповский, член Союза российских писателей.
Я никак не мог обойти этот милейший и симпатичнейший тип нашего времени, пусть он не столь распространeн и менее масштабен, чем типы, к примеру, ЮРОДИВОГО, ЮМОРИСТА (не по профессии) или ЮЛИЛЫ.
По форме правильнее было бы назвать его Юбилейщиком, но, по смыслу, он всe-таки Юбиляр, потому что чужие юбилеи воспринимает как свои.
Человек этого типа очарован календарeм. Записная книжка его полным-полна именами и фамилиями, напротив которых имеется не только адрес и телефон, но и обязательно — дата рождения.
В учреждении, где он служит (а он любит служить в каком-нибудь скромном государственном учреждении, где уютный тeплый и постоянный коллектив), все знают о его страсти.
Кто-то, например, глядит, глядит, глядит в окно на апрельскую солнечную сырость и вдруг спросит:
— А у Селены Семeновны не в апреле ли день рождения?
— Надо у Куринкина спросить, он знает!
