Мы в это время, оказавшись без присмотра, уже куролесили: шумели, бегали друг за другом, толкались, – словом, были радостно возбуждены. Возбуждение приходило всегда, когда мы оставались одни. Но сегодня оно вызывалось ощущением общего успеха, возможностью лучшей жизни в нашем доме. Я чувствовал себя при этом на положении маленького героя. Меня легко принимали в игры, не отказывали в том, чтобы выслушать; охотно считались с моим мнением. Это было приятно.
Я пошел за уборщицей с этим радостным чувством, угадывая за спиной поддержку и испытывая некоторую горделивость, приданную мне похвалами ребят и девочек группы.
В кабинете заведующей было непривычно много народу. И первое, что я обнаружил, – присутствовали все три наши воспитательницы и три нянечки. Горделивость с меня сразу слетела. Не зная, к кому идти, я остался у двери.
– Марик, не жмись там! Иди сюда. Встань со мной рядом.
Прасковья Яковлевна поднялась мне навстречу и стоя, положив руку мне на плечо, продолжила обращение, уже ко всем:
– Вот, дорогие мои, второе ЧП у нас в доме. Первое вы помните: жалобы в третьей группе. От мамаш. Пропадали свертки с едой, которыми они подкармливали своих детей. Это не в наших правилах, но это – их право. Когда мы перевели Зою Фадеевну, жалобы прекратились, потому что они случались именно в ее дежурства. А теперь что? У этих сироток… – она отвернула голову к окошку и некоторое время молчала. Потом развернулась ко всем и посмотрела на меня. – Вот Марику спасибо! Спасибо, что не побоялся сказать… Я ведь когда про других у него спросила, он, как большой, ответил: «Сроду ничего не брали». Правильно я говорю, Марик?
– Да, – ответил я, подтвердив и кивком головы.
– Заметьте, – продолжала Прасковья Яковлевна, – не на ушко, не как ябеда, а открыто, как мужик.
Такая оценка в мой адрес, конечно, была завышена. Но я думаю, что хороший воспитатель часто авансом отмечает в детях лучшие качества, помогая их самоосознанию в нужном направлении.
Разумеется, дорогой читатель, я привожу все речи не в безусловной точности. В ощущениях сохранилась достоверность, а не дословность. Она-то и дорога. Мне не приходится придумывать. Помню всего я гораздо больше, чем описываю. Я выбираю то, что обусловливалось войной и производилось ею в моей судьбе.
Прасковья Яковлевна что-то говорила еще, важное с ее точки зрения, а потом напрямую обратилась к Зое Фадеевне:
– Кстати, а какого цвета у тебя бидон?
– Нет у меня никакого бидона, – был ответ.
– Не крути, Зоя, хуже будет, если следователя позовем.
Зоя Фадеевна что-то хотела сказать, да осеклась. Губу прикусила. Прасковья Яковлевна тогда потихоньку выпроводила меня:
– Иди, Марик, в группу. Мы тут без тебя поразмыслим.
Время в группе близилось к обеду. Вся она пребывала в какой-
то немоте и россыпи по два-три человека. И не сразу заметила мое появление.
Я подошел к Маше с Бориской и сказал:
– Во как! Там все воспитатели собрались. Прасковья Яковлевна обещала что-нибудь придумать… Маш, у тебя нет какой-нибудь корочки?
Она, случалось, оставляла на потом, для Бори, а у меня от волнений разгулялся аппетит.
– Нет, мы ее уже съели, – ответила Маша.
Скоро пришли сразу три наши нянечки и занялись подготовкой к обеду, никого из нас не приглашая помочь. Мы сгрудились в центре зала, ожидая, когда придет дежурная и даст желанную команду.
– Ребятишки, идите пока руки помойте, – сказала одна из нянек.
Кое-кто пошел и сделал это. Не всегда у нас проверяли руки на чистоту. Чтоб не попадаться, не задерживать себя в важный момент, дети сами приговаривали себя к мытью рук.
– Руки-то помыли? – сурово спросила вошедшая Зоя Фадеевна. Удивительно, но никто ей не ответил: так насторожились дети.
– Помыли, – почти хором ответили за нас нянечки.
– Садитесь, – последовала команда.
Без привычной суеты ребята расселись по местам.
– Всем взять ложки и приступить к еде. Кроме Бойкова!
– Какого Бойкова? – спросила Маша.
– Старшего!
Услышав это, нянечки, кроме напарницы, вышли из зала. У меня сжалось сердце от предчувствия какого-то предстоящего испытания. И верно… Зоя Фадеевна подошла к столу, за которым я сидел, и прямо из-под носа забрала мою тарелку со щами.
Я замер. Это не могло быть похожим на наказание: нас никогда не лишали пищи. Но я и не мог представить, что это могло означать. Все, однако, разрешилось быстро.
Зоя Фадеевна вернулась с моей тарелкой, теперь переполненной до краев. В щи было порядочно покрошено кусочков нарезанного отварного мяса (такое мясо мне было знакомо по нашим с бабой Маней скитаниям по миру). То, что она, видимо, принесла для себя, нарочито отдала мне. Все мои ближайшие соседи уставились в мою тарелку. Даже за другими столами дети привставали и смотрели в мою сторону.
Я съежился, а Зоя Фадеевна дышала мне в спину.
– Ешь, – отрезала она злобно и тут же масленым, вкрадчивым голосом добавила: – Ах, извини, к таким щам полагается и хлеба побольше.
И она принесла толстый большой кусок хлеба.
