Но кто из пожирателей успел проглотить и переварить его грандиозный замысел, отдающий чесноком и жареным луком? Я мечусь в чаще ног, пытаясь разыскать своего собрата. Бесполезно. Ног – все больше и больше, и моей единственной заботой теперь становится спасти свои лапы и хвост. Я уже не в состоянии звать луну и не могу больше глотать какие бы то ни было пожелания, пусть даже они во сто раз вкуснее прежних. Спасти свою шкуру – вот моя задача! И я, честно говоря, хочу забыть про какую-то там женщину и ее хахаля. Плевать! Пусть выпускают свои страстишки, хотения там всякие направо-налево! Мне что за дело?! Вдруг земля под ногами раскалывается. Я оглядываюсь, чтобы понять, что происходит. Оказывается, та тьма народу, которая движется в одну сторону, тащит за собою одну часть планеты, а другая часть толпы тянет ее в обратную. Мне удается, с перепугу оттолкнувшись от чьего-то затылка, взлететь на несколько мгновений над людскими течениями. Я тут же бросаю свой взгляд в то место, где оставил свою парочку. Оно оказывается на отколовшейся половине планеты. А там сидит… Кто бы вы думали? Тот самый кот, рыжий жирдяй, облизывающий невозмутимо свою заднюю лапу и хвост. Мое презрение к этому виду собратьев-пожирателей не позволило мне тогда еще приглядеться к нему получше. И вот результат.
Я не могу просто взять и уйти! Мне почему-то важно знать, что с ними будет. То, что я вижу в следующем прыжке, меня радует, но и заставляет поволноваться. Я скулю, потом прыгаю ещё и ещё. Я продолжаю подпрыгивать вверх, пока есть силы. Я вижу, как в это время они оба пытаются продраться сквозь толпу. Несколько раз массы людских тел растаскивали их в разные стороны. Наконец им удается сцепить свои ладони, а затем и вытащить друг друга из враждебно настроенных потоков обстоятельств, людей, мыслей и прочей чепухи на образовавшийся тут же островок под их сцепленными над пропастью руками. Толпа исчезает так же неожиданно, как и появилась. Вот они стоят, обнявшись, под тем же расплывающимся в сиянии фонарем. Этот рыжий кот наглеет настолько, что трется у них под ногами. Мои глаза выдают меня, не позволяя раствориться во тьме целиком, потому что из них катятся эти дурацкие собачьи слезы. Старый стал. Сутулый видит меня и, нагнувшись, треплет за ухом.
Виктору Анатольевичу Воробьеву неделю назад исполнился сто сорок один год. А сегодня он впервые за восемьдесят девять лет добросовестного труда в Межгалактической промышленной корпорации, расположенной на одной из самых удалённых планет Вселенной, не пошёл на работу. Воробьев лежал на плавающей в воздухе кровати и не мог пошевелить даже пальцами. Виктор Анатольевич с трудом приоткрыл тяжёлые веки, не понимая, кто он, и что здесь делает. Воробьеву казалось, что он должен вспомнить что-то очень важное, но его мозг стал рыхлым и сырым, как эта подушка, наполненная морской ватой. Вскоре его сильно залихорадило, и Виктор Анатольевич почувствовал себя так, словно с него содрали кожу. Всё же ему удалось подняться с постели, накинуть халат, надеть мягкие тапочки и пройти на кухню за таблетками аспирина, помогавшими ему всегда и в любой ситуации. Он смочил тряпку, протёр ею стол, а затем достал стеклянный стакан и налил в него кипячёной воды из чайника. Оторвав кончик пакетика, он выдавил таблетку в воду. «Как весело она подпрыгивает, словно живая! Вся её жизнь сейчас пройдет перед моими глазами и продлится ровно столько, сколько слой за слоем будет сползать с неё и растворяться кислота, составляющая её суть и ценность. Все эти акробатические трюки она делает лишь для того, чтобы заполнить собой раствор, который я сейчас выпью… Уменьшить мои страдания – вот в чём её предназначение. Наверняка она себе вообразила, что я любуюсь её танцем, глупышка. Ладно, пусть себе думает, а пока я посмотрю на это представление из пузырьков и хореографических па». Так рассуждал Воробьев, сидя скрючившись на табурете, и заворожённо смотрел, как живо подпрыгивает шипучий белый диск в прозрачном стакане с водой, которую он время от времени помешивал чайной ложечкой. Наконец, Виктор Анатольевич поднёс стакан к губам. Он даже прикрыл глаза, предвкушая приятное тепло и нисходящую волну облегчения, но резко поставил его обратно на стол, поразившись мысли, промчавшейся сквозь его сознание: «Что в малом, то – ив великом!» Бегущая строка с этой фразой безостановочно мигает над входом в его цех. «Боже всемогущий! А что если и моя беготня и суета тоже Кому-то жизненно необходимы, чтобы… меня в итоге выпить? А время моей жизни Им исчисляется как время растворения Виктора Анатольевича Воробьева. Ему крайне важно дождаться конца этого представления, чтобы в итоге обрести некое облегчение от какой-нибудь болезни, а возможно – просто захмелеть.
