Лежал, понеся жестокие потери, Партизанский полк Богаевского. Цепочки легкораненых тянулись в тыл. Раненые посерьёзнее шли при поддержке товарищей, а кое-кого тащили и на носилках.
Офицерский полк подошел на полверсты западнее. С ходу сунулся в штыки. Зло огрызающаяся всхрапом пулеметов мельница оставалась далеко, это давало шанс на прорыв.
И стремительная атака удалась бы, когда б не одно «но». Если бы не плоская безымянная высотка с окопавшимся расчетом. Черноморцы, судя по мелькавшим рукавам черных бушлатов и бескозыркам, косили из тупорылого «максима» весело и прицельно.
Потеряв полвзвода убитыми и ранеными, добровольцы легли.
Ротный – подполковник Петров – матерился в рукав, витиевато поминая матушку полковника Гершельмана, бросившего ночью Выселки. Конный дивизион покинул станцию без приказа, без всякой видимой причины, позволив большевикам с налета, не встретив сопротивления, занять важный стратегический пункт. Теперь об него ломали зубы бойцы Богаевского. Утром главнокомандующий бросил на подмогу партизанам Офицерский полк.
А отогревшаяся под солнечными лучами земля исходила, парила пряным духом весны.
– Николай Андреич, Николай Андреич… – говоривший быстрым шепотом подпоручик был молод, русоволос и так перемазан черной грязью, что напоминал готтентота. – Господин ротмистр!
Малорослый офицер в венгерке с заплатой на рукаве подкрутил седеющий ус. Повернулся, переложив трехлинейку на сгиб локтя.
– Опять?
– А что «опять», Николай Андреич? – зачастил подпоручик. – Нам же его достать – раз плюнуть. Давайте сейчас во-он в ту балочку. Перекинемся и быстренько…
Ротмистр посуровел лицом.
– Нет.
– Как – «нет»?!
– А вот так. Нет и все тут. И не спорьте, Сережа.
– Да как же – «не спорьте»! Мы ж как на ладошке. Сколько людей положат, пока к высотке пробьемся!
– Это война, – губы Николая Андреевича сжались в тонкую линию. – Здесь иногда убивают, Сережа. И это война людей…
– Но вы же здесь, на этой войне! На войне людей!
– Да. Но я воюю штыком и пулей, а если совсем туго придется, кулаком.
– Кулаком! Так неужели нельзя ничего сделать? – подпоручик в расстроенных чувствах вырвал прошлогоднюю травинку – желтую и суставчатую, как лапка паука.
– Почему нельзя? – пожал плечами ротмистр. – Сейчас я кого-нибудь из них выцелю.
Он прижал приклад к плечу и зажмурил левый глаз.
– Вот чего мне не хватало в Трансваале, так это винтовки Мосина. Конечно, немецкие «Маузеры» тоже ничего, а вот «Ли-энфилды» в сущности своей…
Не договорил. Задержал дыхание и нажал на курок.
– … дерьмо.
Пулемет клюнул носом землю и захлебнулся.
– Ай, ротмистр! Ай, чертяка! – привстал на одно колено Петров, готовясь бросить роту в штыковую.
Увы, рано.
«Максим» выровнял ствол, затарахтел, посылая пригоршни горячей смерти в сторону цепи.
Приободренные было метким выстрелом Николая Андреевича добровольцы вновь рухнули ничком в грязь.
– Стыдно, господа, стыдно! – раздался над головой громкий, чуть хрипловатый голос. – Вы же офицеры! Русские офицеры!
Подполковник обернулся – над ним нависала белая папаха, под которой виднелись давно небритые щеки и искаженный в презрительной гримасе рот.
– Я, Сергей Леонидович, нижние чины на германском фронте вот так вот, за здорово живешь, под пули не бросал, – голосом обреченного, но твердо отвечал Петров. – А уж офицеров тем более не брошу.
Марков перевалился с каблука на носок, привстал на цыпочки, бравируя пренебрежением к свистящим вокруг пулям.
– Что ж, господа, устали – отдыхайте. Не сыровато лежать? Глядите, не простудитесь. А я пойду, пожалуй. Скучно тут, знаете ли…
Генерал пружинистым шагом прошел между ротмистром и юношей-кадетом. Николаю Андреевичу почему-то бросились в глаза голенища хромовых сапог – правое надорвано и наспех застегано белой дратвой.
– Погодите, Сергей Леонидович, – привстал подполковник. – Положим половину людей. И так уже, – он махнул рукой, – Краснянский и Власов убиты, Лазарев ранен. Кажется, тяжело.
– Нечего годить, – отрезал Марков. – На том свете годить будем.
Сорвал папаху, закричал, срываясь на фальцет:
– Господа офицеры! За Бога, Россию и Корнилова!!! За мной! Ура!!!
И бросился вперед, переходя на трусцу.
Цепь поднялась. Офицеры дали залп с колена и пошли за командиром. Вжимали головы в плечи, опасливо провожали краем глаз горячую, пахнущую горелым порохом и металлом смерть, но пошли.
Пожилой ротмистр выстрелил еще два раза, метя в мелькающий за щитком «максима» черный бушлат, а потом побежал, до боли вцепившись в полированный приклад.
– За Корнилова! Ур-р-ра!!!
На бегу Николай Андреевич пару раз оглядывался на искаженное яростным криком лицо Сережи, потом под ноги ему свалилась фигура в долгополой кавалерийской шинели. Перепрыгивая тело, ротмистр узнал убитого – капитан Грузской, еще вчера вечером мечтавший о бане и читавший по памяти стихи Гумилёва.
Пулемет внезапно замолк.
Вот и неглубокие, с ленцой отрытые не на полный профиль, окопы красных. Перекошенные страхом лица, спины в серых солдатских шинелях, втоптанная в жирную глину бескозырка.
