Встряхнул онемевшую кисть.
Я больше не буду. Честно. Отвлекаться.
– Ну молодцы. Собрались-таки. Никита, ещё один такой раз – и можешь больше не приходить.
– Да, Игорь Александрович.
– Опять тусил полночи? – Гриша с размаху хлопнул папку с нотами на подоконник.
– Нет. – Никита дёрнул плечом, заложил руки за голову, потянулся. – Одну треть.
– Стареешь, брателло. – Гриша откинул отросшую чёлку. – О, смотри, твой идёт. – Оскалил зубы в усмешке. – Я перекурю пока.
Никита не повернул головы. «Твой» – это Сергей Павлович Гордовский. Холёный умный интеллигент лет пятидесяти. Меценат. Вельветовый пиджак, водолазка, почти незаметные очки, только стёкла блестят, туфли с тиснением. Неизменно вежливый, ироничный. Он много куда вхож. Посещает репетиции и отборочные туры. Выискивает таланты. Имеет деньги и связи. И собственное мнение, в отличие от многих.
Никита вздохнул. Сергей Павлович оплачивал половину его занятий и купил новую скрипку. Крошку Ласси. Никита мог бы накопить сам, халтурки позволяли. Но на полгода дольше. И модель попроще.
– Это прям твоя, – сказал Сергей Павлович, когда Никита вытащил её из футляра, рассмеялся. – Вы с ней смотритесь. Свитшот с люрексом – и все корпоративы будут твои.
Никита купил очередной лонгслив. Хлопок, тенсел, шёлк. С отливом. Как вороново крыло. Скрипка легла на плечо тёмно-серым туманным мазком. Никита в те новогодние праздники был нарасхват.
Никита подавил смешок.
Сергей Павлович поравнялся с ним, кивнул, и они молча пошли по коридору дальше. Невысокий, плотный, с тщательно зачёсанными залысинами. Облачённый в броню самоиронии и хорошего вкуса. Он знал себе цену. Знал, какие о нём ходят слухи. Провоцировал их. Его видели то с девушками, то с парнями. Никиту сперва злил весь этот перформанс. Он не хотел быть причастным к нему. Но ровно до тех пор, пока он, спешащий в метро, не увидел Сергея Павловича в распахнутом пальто, со свисающим до земли шарфом, балансирующим на цыпочках под липой на газоне. Никита присмотрелся. На липе орал котёнок. Сергей Павлович упрямо тянул руку, но роста не хватало.
– Давайте я.
Никита шагнул на газон, поставил футляр и сумку прямо в снег и отцепил отчаянно мяукавшее существо от ветки.
– Благодарю. – Сергей Павлович спрятал котёнка под пальто, забросил шарф на плечо. Пригладил сбившиеся жидковатые волосы.
– Это ваш? – Никита отряхнул снег с футляра, вернулся на тротуар.
– Помилуйте! Агриппины Ивановны кот. Один из. Сбежал. Пойдёмте. Она здесь, на Гоголевском, живёт, будет рада.
– Я спешу. – Никита замялся.
Сергей Павлович прищурился:
– Ну бегите, молодой человек. – И протянул руку.
Никита пожал коротко, несмело. Сергей Павлович, усмехнувшись, кивнул: бегите, чего уж.
– Человек, лезущий через сугроб за котёнком, не может быть развратным пижоном, – сказала Аня, подключая гарнитуру. – У него ещё осталось сердце.
– Ты во всех видишь только хорошее. Вот здесь поправь.
– Плохое и так само лезет отовсюду. Даже напрягаться, искать не надо. Ну что? Разве не так? Он тебя за задницу лапал? – Она рассмеялась, пытаясь за смехом спрятать смущение. – Нет? Так и не парься. Он просто умный мужик, которому нравится дурачить молодых балбесов.
– Или спать с ними, – брякнул Никита.
– Но не с тобой. – Аня пожала плечами и выразительно подняла бровь.
– Не со мной.
– Значит, всё отлично.
– Всё равно… Есть в нём что-то такое. Одинокое. Словно он в стороне от всех. И тех, и этих.
Аня бросила один из своих внимательных взглядов, но промолчала, только снова пожала плечами. Никита был удивлён: обычно она куда непримиримей высказывалась, жёстче. Сергея Павловича Аня знала по какому-то совместному проекту, не музыкальному, волонтёрскому, и чем-то он пленил её, подкупил, стёр брезгливость к манерным и высокомерным персонажам в дорогих пальто.
Так или иначе, но Сергея Павловича он перестал чураться. Они даже как-то прогулялись в дом на Гоголевском. Занесли Агриппине Ивановне корм и наполнитель. Семь котов. И старуха, грозная, как пушкинская дама пик. С тростью и газетными вырезками на буфете.
– Ушедшая эпоха. – Сергей Павлович смахнул перчаткой клочок меха с рукава. – Ей девяносто. Родных нет. Ровесники поумирали. Она коммунистка. – Улыбнулся. – Несгибаемый командир. Работала старшим научным сотрудником. Театралка. Балетоманка. Моя мама дружила с ней. Жили через улицу. Досталась мне по наследству, можно сказать.
Никита вспомнил свою бабушку. Ей восемьдесят. У неё деменция. Она лежит в коридоре в однушке в Ецке, потому что у мамы нет сил перетаскивать её туда-обратно. Слишком непредсказуемыми стали прилёты. Если с мамой что-то случится, то меня тоже ждёт наследство.
– Надо почаще заглядывать в лицо таким, как она. Чтобы было на кого равняться лет через сорок.
Сергей Павлович шагал бодро; в переулках мело, снежной крошкой засыпало мир.
– Думаете? Не всем суждено прожить так много.
– Конечно. Но ориентир-то должен быть. Не стоит отвергать старость. Хотя… я и забыл, сколько тебе. Тебе она кажется недостижимой сейчас, о чём я говорю!
