Отправляясь к начальнику политотдела, я сомневался, станет ли он меня слушать, ведь я собирался говорить о подлости, совершённой не просто майором Бариновым, а замполитом дивизиона. «Нет, – думал я, – напрасно ты идёшь к нему: оба они из одной обоймы, а, как известно, ворон ворону глаз не выклюет, да и где ты видел правду в этом мире?» Покидал его кабинет я с двойственным чувством. Мне было радостно, что моё обращение возымело действие, и в то же время ужасно стыдно за своё неверие в порядочность начальника политотдела, неверие, которое я неоправданно автоматически переносил на всё человечество. От стыда уши и щёки мои горели так, что дежурный по части, увидев меня, воскликнул:
– Косарев, тебя что, в бане парили?
Вершинину тоже пришлось несладко. После построения он сразу пошёл к командиру дивизиона.
– Товарищ майор, я хочу услышать лично от вас, каким образом я стал ответственным за чистку оружия. Это вы внесли в расписание изменения? – войдя в кабинет и глядя майору прямо в глаза, спросил Павел.
Под его взглядом командир дивизиона съёжился и как будто стал ниже ростом. Он встал из-за стола и подошёл к Вершинину.
– Как ты мог такое подумать, старшина?! Мне, конечно, было жаль Зайцева, но дело не в нём, вернее не только в нём, – заискивающе глядя в глаза, продолжал он. – Утром начальник отдела кадров сообщил мне, что на днях в штабе Группы должны рассматривать моё представление на присвоение мне очередного воинского звания, и вдруг, как гром среди ясного неба, это ЧП. У меня волосы встали дыбом: два года назад у меня была точно такая же ситуация, и тогда моё представление отозвали, я тогда больше месяца провалялся в госпитале с давлением. Такого бы ещё раз, старшина, честное слово, я бы не пережил. А тут, как назло, вносит Баринов ко мне в кабинет расписание и начинает меня убеждать вписать вместо Зайцева твою фамилию. «Ты, – говорит, – сам посуди: он только принял должность, и самое большое, что ему грозит, это выговор. Ну так мы этот выговор через пару месяцев снимем. А вот Зайцева наверняка отправят в Союз. Соглашайся, и мы сразу убьём двух зайцев: и твоё представление не отзовут, и этого глупого лейтенанта спасём». Но я, старшина, от такого предложения наотрез отказался. Тогда он взял и сам вписал в расписание твою фамилию. А переделывать всё заново, ты уж меня извини, не хватило ни времени, ни духу.
Что можно было на это ответить? Павел повернулся и молча вышел.
– Замполит дивизиона на месте? – остановившись у дверей его кабинета, спросил он дневального и, получив утвердительный ответ, решительно взялся за ручку.
Какой разговор состоялся между ними и как он проходил, не знает никто. Однако же известно, что после того, как старшина вышел, было слышно, как в кабинете настойчиво звонил телефон, но трубку никто не брал, словно в кабинете никого не было. Дневальному показалось это странным, и он вызвал дежурного по батарее. Когда телефон зазвонил в очередной раз, дежурный постучал в дверь и, заглянув в кабинет, лишился дара речи, увидев замполита дивизиона, сидящего на шкафу. Зачем он залез на платяной шкаф? Загадка! И, главное, как он на нём оказался? Стол стоял на значительном удалении от шкафа, а стульев, стоявших вдоль стен, никто не трогал. Всякий раз, когда я пытаюсь выведать у Вершинина, не его ли рук это дело, – он лишь молчит и загадочно улыбается.
Две недели назад партийная комиссия дивизии рассмотрела персональное дело коммуниста Баринова. За попытку сокрытия фактов произошедшего в третьей батарее ЧП коммунисты дивизии объявили ему выговор.
– Красивая формулировка, – сказал я.
– Красивая, – согласился Павел. – Но тут важно другое. Подлость, как бы её ни называли, всё равно останется подлостью.
Я закончил писать и задумался. Два чувства одновременно завладели моим сердцем. Первым была радость, что всё же, несмотря на утверждения скептиков, что настоящей дружбы нет, я имел случай убедиться, что она существует, да ещё какая. В то же время невыносимая печаль тисками сжала мне сердце: у меня не было друга, на которого бы я мог положиться…
