— Не потому, что оно лучше, мой дорогой придворный, а потому, что оно легче. А у тебя, хоть ты из княжеской семьи, вкусы, как у завсегдатая кабачка…
— У меня?
— У тебя, Карафа. Тебе оно показалось бы обыкновенной водой!
— Я обожаю воду! — восклицает Доре.
— Не знал.
— Когда она запечатана в бутылке вроде той, что вы велите подавать только себе, многоуважаемый маэстро, а мы довольствуемся разбавленным вином…
— …подкрашенной водичкой.
— …сиропчиком.
— Ого! — восклицает Россини, задержав в воздухе вилку. — Это заговор?
— Требование общественности! — решается провозгласить мэр, подстрекаемый Доре.
— И если нам не подадут то же вино, какое наливают тебе, — наступает Карафа, — мы больше не будем у тебя обедать…
— Вот нежданная радость! — напевает Россини.
— Минуточку, дай закончить. Мы больше не будем у тебя обедать по вторникам, четвергам и субботам, а будем приходить только в остальные дни недели!
— Спасите! — с деланным комизмом вздыхает мадам Олимпия.
И Россини, обращаясь к Карафе, замечает:
— Я понимаю — ты спутал мой дом с приютом для голодающих музыкантов. Ты все никак не можешь понять, что находишься в гостях у самого декорированного человека в мире.
— Ты хочешь сказать — имеющего больше всех наград[102]. У тебя тридцать семь орденов.
— Тридцать восемь. Потому что на днях Виктор Эммануил II сделал меня кавалером большого креста…
— Ура! Ура!
— Подождите, это еще не полный титул… Кавалером большого креста итальянской короны.
— Наши поздравления!
— Виктору Эммануилу или мне?
— Ладно уж — обоим.
— Но я тотчас же отомстил, написав музыку для военного оркестра.
— Из какой своей старой оперы ты стянул ее? — не унимается Карафа.
— Нет, она абсолютно оригинальная. Называется «Корона Италии, фанфары для духового оркестра».
— Это, конечно, шедевр! — с искренним восторгом восклицает Нильссон.
— Конечно, конечно, мой дорогой соловушка, — подтверждает Россини, — в семьдесят шесть лет пишут только шедевры.
Шутят, едят, пьют, смеются. В другом зале начинают собираться гости, приглашенные на концерт, — «гости второй смены», как называет их Россини.
В этот вечер ожидается прекрасная программа — три знаменитости, уж не говоря о самой большой — о хозяине дома, — Мария Альбони, Нильссон, Форе. Альбони покорила слушателей, исполнив последнее сочинение маэстро, Форе спел изящные песни, Нильссон — сентиментальные арии Севера.
А дальше… маэстро дарит гостям поистине бесценный подарок. Ко всеобщему удивлению, он встает, подходит к роялю и с комичным поклоном, изображающим робость дебютанта, садится за него и, аккомпанируя себе, поет недавно сочиненную элегию «Прощание с жизнью». Грусть воспоминаний, печаль, тоска по солнцу, свету, теплу, краскам… Резкий аккорд — и звучит одинокая нота, словно вырванная у рояля, как лепесток у цветка. Элегия окончена.
Все взгрустнули. Маэстро тоже некоторое время недвижно сидит за клавиатурой, как бы продолжая слушать отзвук последней ноты. О чем он думает? С такой печалью… Прощание с жизнью…
И не знает маэстро, и никто не знает, что это его последний концерт.
Прощание с жизнью…
Зима обрушивается неожиданно, словно вырвавшись из западни. Внезапно резко похолодало. Дожди, туманы, дни стали короткие, хмурые, воздух подернут мутной пеленой.
Надо скорее уезжать в город, выбираться из Пасси, нужно возвращаться в Париж. Однако маэстро не может уехать сразу же. Зима застала его врасплох. Он простудился, опять начался бронхит, появились и признаки невроза, беспокоившего в последние годы: жмет сердце, одышка, бессонница. Он вынужден лечь в постель.
— Это серьезно? Я поправлюсь? — с тревогой спрашивает он врачей.
— Конечно, поправитесь, маэстро. Надо немного поберечься и полечиться.
Однако в ходе лечения врачи обнаруживают, что болезнь осложнена неожиданным открытием — фистула в кишечнике. Необходима операция, но больной сильно ослаблен, и ее нельзя делать сразу.
Ждут, пытаются укрепить организм. По настороженности, с какой разговаривают с ним жена, врачи, друзья, Россини догадывается, что положение серьезное. Он героически принуждает себя к полной неподвижности. Лежит, почти не открывая глаз и не разговаривая. О чем он думает? Он погружен в себя, как в тот вечер, когда играл «Прощание с жизнью». Ох, как же печальна, как грустна эта мелодия, которая, казалось, звучала сквозь слезы!
Если же он открывает глаза, то для того лишь, чтобы слабо улыбнуться, а если произносит что-то, то пытается утешить — он! — других. Лишь при визите врачей он, похоже, оживляется. Он хотел бы угадать, хотел бы знать. Врачи советуют ему не тревожиться. Это обычная зимняя простуда, он много таких перенес.
— Но мне уже семьдесят шесть лет!
— Тем более необходимо поправиться, — улыбается доктор Вио Бонато, который лечит его вместе со своими коллегами — Д’Анкона, Нелатоном и Бартом. — У вас немалый опыт, а у хвори никакого. Вы победите ее. Но болезнь быстро прогрессирует. Решено сделать операцию. 3 ноября маэстро незаметно дают наркоз и оперируют. Очнувшись от наркоза, он думает, что просто дремал.