— Тут надо что-то придумать, — заявил маэстро. — Когда публика смеется на комической опере — это прекрасно. Но когда она хохочет, слушая оперу-сериа, — это мне льстит гораздо меньше. Только что же придумать? Переход через Красное море необходим, но я не могу наполнить сцену водой, чтобы у публики возникло представление о морской стихии. О Барбайя, ты такой мастер на выдумки, что посоветуешь?
— Оставить «Моисея» в покое. Я считаю, и так все идет прекрасно. Публики полный зал, она слушает оперу с интересом, получает удовольствие — вот что важно. А если в последнем акте она и посмеется немного, ничего страшного. Значит, уйдет из театра в хорошем настроении. Если уж тебе так хочется что-то делать, пиши себе на здоровье новую оперу.
— Как же я наивен, когда думаю получить совет относительно искусства у импресарио! Скажи-ка мне ты, дорогой Тоттола, один из самых великих поэтических гениев, каких только знал мир…
— Ну вот, опять смеетесь! Не можете не шутить, даже когда речь идет о серьезных вещах?
— Скажи мне ты, что можно сделать, чтобы поправить финал? Это ты придумал переход через Красное море, ты и исправляй ошибку!
— Я придумал? Но это же написано в Библии, маэстро!
— Знаю, но в Библии не сказано, что переход должен смешить публику, и тем более не сказано там, что он должен портить мне «Моисея». Так что думай!
— Я думаю, маэстро, но мне кажется, тут довольно трудно что-то придумать.
— Я тоже пораскину мозгами. Может быть, мы вдвоем…
Однако решение так и не приходило. «Моисей» прошел уже два сезона, и в финале неизменно потешались, а не слушали музыку, потому что внимание отвлекалось на смешные накладки.
— Ясно, что машинист не может придумать ничего стоящего, чтобы создать иллюзию моря, наверное, это невозможно, и придется мириться, — сетовал маэстро. — Нам нужно найти какой-то другой выход из положения. Здесь нужна какая-то гениальная находка… Давай напряги свой гений, Тоттола…
— Маэстро, опять!..
— …и придумай что-нибудь неожиданное, чтобы публика забыла о смешном, бутафорском море и о мальчишках, которые вздымают волны.
Но время шло, а выход все не находился. Значит, так и суждено «Моисею» всегда идти с этим финалом, который губит его?
Однажды утром, когда маэстро был еще в постели (только что пробило одиннадцать), к нему ворвался Тоттола. Вид у него был решительный и в то же время робкий.
— О аббат! — воскликнул маэстро. — Что это ты вздумал будить меня среди ночи?
— Маэстро, мне тут пришла в голову одна идея…
— Возможно ли? Одна идея в четыре утра?
— Сейчас одиннадцать, маэстро. Но идея пришла мне еще вчера. Мне кажется, я придумал, как спасти финал «Моисея»!
Россини сразу приподнялся в постели.
— Что ты говоришь!
— Я подумал, что здесь нужен бы какой-то хороший вокальный номер… И написал стихи. Как бы обращение к богу, молитва…
— Привет! Меня тут нет! — воскликнул Россини и откинулся на подушки.
Растерявшись, но не думая сдаваться, аббат Тоттола достал из кармана лист бумаги:
— Послушайте. Вот как Моисей обращается к богу. Послушайте: «С твоего звездного престола, господи, обрати свой взор к нам, жалким детям твоим, к бедному народу твоему…»
Россини вскочил с постели. Выхватил у аббата бумагу и с волнением продолжал читать дальше:
— «Ты, кому подвластны стихии и планеты, укажи нам верный путь к спасению…»
Россини накинул халат и обратился к аббату:
— Сколько времени тебе понадобилось, чтобы написать эти стихи?
— Час, маэстро, — ответил аббат, с удивлением глядя на Россини.
— Очень хорошо. Меньше чем за час я напишу музыку. И он тут же сел за пианино, поставил на пюпитр листок со стихами, взял несколько аккордов и своим прекраснейшим голосом сразу же запел молитву, идущую от самого сердца.
Как предполагал Тоттола, это было обращение, мольба, устремление души к богу. Но то, что он услышал сейчас, то, что импровизировал на его стихи маэстро, было какой-то сверхчеловеческой молитвой. Сначала мелодия звучала неторопливо, печально, словно жалоба, потом ускорялась, расширялась, набирала силу, поднималась, торжественно возносилась к небесам. Она волновала до глубины души и покоряла, заставляла плакать и в то же время ощущать невыразимую радость — мелодия выходила за пределы всего земного, это был поистине разговор с богом.
Маэстро, воодушевленный, продолжал вдохновенно петь, словно его окрыляла какая-то таинственная сила.
— Вот Моисей окончил молитву… И теперь ее подхватывает хор и Аменофи… Вот поднимается и поет Аарон, и народ вторит ему… А теперь, слушай внимательно, теперь молитву повторяет Эльчия… Послушай…
Обернувшись к Тоттоле, Россини вдруг увидел, что аббат в восторге и изумлении смотрит на него широко открытыми глазами, хочет что-то сказать, но не может, так и застыв с раскрытым ртом. Тоттола был потрясен!
— Ну как находишь? — спросил маэстро, удивившись, что тот пришел в такой экстаз.
— Маэстро! — воскликнул аббат, справившись наконец с волнением. — Маэстро, у меня слезы наворачиваются на глаза, и мне хочется опуститься на колени…