У пехотинцев и на НП Невзорова земляные работы подходили к концу. Тут все-таки чуть легче — ПТР не пушки. Часть солдат заканчивала маскировку, большинство же с устатку повалилось в гробовой сон. Ничем не поднять их теперь — ни приказом, ни трибуналом. Разбудит их только бой! Невзоров своим солдатам на НП тоже приказал спать. Сам же, то негодуя, то радуясь снегу, ждал рассвета. Он еще не знал, на чьей стороне будет снег, кому поможет он и для кого сыграет он коварную роль. Тешила надежда, что с рассветом потеплеет, отчего раскиснет дорога, замедлится ход колонны, машинам не свернуть при заторах на проселок. Если же не прекратится снегопад, непроглядность помешает вести прицельный огонь. Но в том и другом случае, размышлял комбат, колонна пойдет на прорыв под прикрытием охранения. Возврат заказан. Слишком дорого обошелся противнику первый прорыв, прорыв на передней линии, во фронтовой цепи наступления наших войск. Та брешь заново не откроется. Ее можно сделать лишь силой всей группировки танков, к которой шла колонна заправщиков на выручку. Бой, представил себе Невзоров, предстоит жестокий и затяжной. Он не допускал своего поражения, но загодя прикидывал и потери. Стоять насмерть — это вовсе не значило для него просто «обменять» у войны свою батарею на колонну немецких бензовозов. Он не допускал такой мысли.
Облюбовав открытый и довольно заснеженный участок дороги, Невзоров решил пристрелять его первым орудием, чтоб по разрывам сориентировать всю батарею на огонь с закрытой позиции. Комбат рассчитывал, что первый огневой удар он нанесет по бензовозам, а не по охранению — навесным огнем танки накрыть труднее. Внезапный удар с закрытой спутает основной план группы прорыва противника. Даже малая удача в этом создаст затор и панику. Без транспортов с горючим одним танкам тоже делать нечего, если даже они и смогли бы прорваться к Синяевке. Комбат ждал одного: когда поредеет снег, откроется видимость. Солнце, чувствовалось, взошло, но непроглядная пелена не давала ему заработать в полный свет. Невзоров закидывал голову к небу и, кажется, шептал молитву: уйми, господи, эту беломухую сыпь, дай Невзорову поработать! Комбат при этом слегка матюкнулся на бога. Тот, будто и в самом деле услышал мольбу, вскоре унял снегопад.
Отстраня разведчика, он встал у стереотрубы. Проверив расчеты вычислителя и предупредив пехотного командира о своей задумке, Невзоров через телефониста передал старшему на батарее лейтенанту Лампасову команду: послать пристрелочный снаряд в расчетную отметку.
Артиллеристы сработали так, будто не было позади аспидно-тяжкой ночи, каторжной усталости, сторожких мыслей от дурных предчувствий, которыми всегда богата жизнь на передовой. Снаряд, распарывая утреннюю тишину, промчался над НП и ударил в землю, разбрызгивая снег и камень дороги. Звуки выстрела и разрыва столкнулись в небе, раскрошились эхом по окрестным полям и перелескам. На снеговом полотнище черной прорехой зияла снарядная воронка. Разглядывая ее в стереотрубу и засекая на планшете, комбат похвалил огневиков по телефону, хотя сам остался не всем доволен: снаряд все-таки слегка отклонился от расчетной точки. Однако Невзоров не решился делать второго выстрела, дабы сохранить снаряды и не трогать больше тишину до времени. Передав свои коррективы на батарею, приказал разведчику продолжать наблюдение. Сам же перелез в окоп НП пехотного командира.
— Ну, как живет-может царица полей?! — с нарочитой веселостью спросил комбат капитана Лободина.
Тот, не разделяя веселости «бога войны», мрачно пожаловался на своих солдат:
— Спят, сукины сыны, как дома на печке. Хоть копытами дави, не только танками, — капитан кивнул в сторону ломкой цепочки пэтээровских ячеек.
Невзоров высунулся поглядеть. Из огневых гнезд, легка примаскированных кустами, торчали надульники бронебоек, на брустверах окопов лежали припорошеные снежком автоматы и винтовки. Солдат не было видно. Лишь две каски в окопчике правого фланга автоматчиков не спали. Они то отдалялись, то льнули друг к другу, издавая звук глухого железа.
— Это наш автоматчик с медичкой любовь караулят, — подсказал командир роты заглядевшемуся Невзорову. — Выгоню из роты, шереспёр чертов. Вот только передышка выпадет — с треском выдворю, — всерьез зачертыхался капитан.
— Что ж, в штрафную? — ухмыльнулся Невзоров. — Окопная любовь, она мощнее танков и штрафных рот твоих, — раздумчиво поддержал влюбленных Невзоров.
— В штрафную-то не годится он. А то б... — Лободин смяк в голосе и уж совсем тепло сказал: — Третий месяц вот без руки воюет. Да мало того что сам из госпиталя снова в окопы запросился, девку из тыла в роту привел... Ни немцам, ни своей роте, лиходей, покою не дает...
Невзоров опустился на порожек окопа Лободина и, будто вспомнив о своей ране, принялся перевязывать руку.
— Что ж, молод он? — полюбопытствовал артиллерист.
— Да он седей нас с тобой... Финскую прошел... Безвылазно и в этой войне...
