Бойцы ждали сигнала. Наводчики не отходили от панорам, выверяя прицелы. Замковые и заряжающие свертывали колпачки со снарядных головок — стрелять предстояло пока осколочными. Подносчики укладывали патроны так, чтоб сподручнее было работать при огне. Ездовые и старшина Орешко ушли к лошадям. Взводные стояли возле окопчика телефониста, курили, молчали. Солдат Смачков искоса поглядывал на свой телефонный ящичек, будто на мину, которая вот-вот должна взорваться. Связист от напряжения дышал неровно и, чтоб не выказать волнения, совал нос под воротник шинели, потягивая из рукава цигарку.
— Иззяб, что ли? Стыдись, Смачков! — усмешливо сказал лейтенант Беляков, командир взвода управления, и протянул телефонисту папиросу. Лейтенант Беляков как-то и на фронте ухитрялся добывать дорогие и красивые папиросы. Сам курил мало, но любил угощать. Об этой странной привычке знала не только батарея, но и весь артполк.
— Буржуйские? Эт можно, — Смачков затушил свой окурок, высыпал остатки махорки в карман и, эдак интеллигентно, оттопырив мизинец, принял папиросу. Достал не спички, а у него была и трофейная зажигалка на такой случай, чикнул с фарсом и прикурил: мы-де тоже не лыком шиты. Офицеры засмеялись. Беляков попросил посмотреть зажигалку.
— Да возьмите насовсем эту кралю, товарищ лейтенант. Но, чур, «генералу»... простите — товарищу комбату не показывать. А то он меня за нее обещал на гауптвахту посадить. Вот, говорит, Берлин возьмем, замиримся с немцем, станем на передышку и посажу — за такой разврат. На десять суток! Я — в штыки, говорю: не имеете права на десять, у вас «потолок» на пять суток, потому, как у вас на погонах только звездочки, а не звезды. А его ведь тоже не укусишь, вы же знаете, — Смачков попытался пустить колечко от папиросины — не получилось. — Я, говорит комбат, к тому времени генералом буду и посажу, не на десять, а на пятнадцать суток. За разговорчики надбавлю. Да-а, так и погрозился. А я и подумал: ежели меня за «разговорчики» сажать, то я их за полвойны столько насказал вот по этой вот хреновине, — связист забарабанил пальцами по телефонной трубке, — что мне и тюрьмы вечной мало, не токмо гауптвахты... Да-а, так и сказал: за этот самый... «разврат». А там, на зажигалке-то, поглядите, одна баба голая, по-ихнему — фрау...
Пока офицеры рассматривали трофейную безделушку, Смачков еще подлил маслица:
— Ежели всякую бабу «развратом» обзывать, то солдатам и войну незачем кончать — на женитьбу-то запрет выходит. Вот и сиди в окопах да воюй свой век, а этот самый «матерьял», извините за выражение, баб, значит, за нас тыловички обжимать будут.
Смачков, озираясь на телефонный аппарат, вылез из капонира и, польщенный хохотом офицеров, отчубучил:
— В этой хреновине, — он ткнул желтым от махорки пальцем в зажигалку, — лишь один изъян: не оттуда огонь высекается. Ну, ладно там, из глаз или ноздрей, что ли, али грудя как приспособить, а то — из мягкого места! Гитлеры, они что хошь удумают. Тут, конешно, по-нашенски выражаясь, позор и стыд... А так ведь «краля» по всем статьям. Под папиросы она в аккурат подходяща... Берите, берите, товарищ лейтенант.
Связист нырнул в капонир — его ящичек наконец «взорвался», беспокойно зазуммерил.
— Я — «роза», я — «роза», слышу хорошо... Есть «огонь»! — Смачков задушил в кулаке недокуренную «буржуйскую» папиросу и по-невзоровски приказно гаркнул на склонившихся к нему офицеров:
— Пятому — ого-о-нь!
— Батарея, к бою! — подал команду командир первого взвода Лампасов, он же и старший на батарее.
— Расчеты, к бою! — прошлась команда командиров орудий по огневой позиции. Клинья казенников железно клацнули почти одновременно.
Выше голосом еще раз вскинулся лейтенант Лампасов:
— Батареей! Гранатой осколочной!.. Три снаряда — беглым... Огонь!
Небо обрушилось на землю таким обвальным гулом, словно не батарея ударила, а целый фронт ахнул. Из всех стволов разом. Лес сквозно простонал эхом. С ближних дубков осыпалась последняя листва. Завздыхало вокруг, заохало...
Лошади с заброшенными на спины вальками стояли поупряжно в прилеске с торбами на мордах и дожевывали свою невеликую долю овса — НЗ старшины Орешко, который расщедрился после «критики» солдат за сахар. Ездовые, покуривая возле коней, в глаза хвалили старшину, и закидывали удочку насчет «фронтовых». Зима давно приспела, а водку все еще не давали. Солдаты, не стесняясь, поругивали тыловиков-снабженнцев за плохой подвоз.
— При наступлении с подвозом всегда плохо...
Батарейный залп оборвал наладившийся было мирный солдатский разговор. Кони запрядали ушами, зафыркали в торбы, заработали хвостами и копытами, будто на них налетели оводья. Ездовые побросали самокрутки, отобрали корм у коней, зарядили карабины — все как надо. Могла последовать любая команда: «На передки!», «К орудиям!», на марш, на смену позиций, отходить иль наступать. От разворотливости ездовых иной раз решалось дело или проваливалось. Орудийные кони должны всегда быть «на копытах» — неписаный закон артиллеристов.
