– Сор! Ты сам негодный сор! – выбираясь из снега, бормотал Докуней Кузьмич. – Ты гляди-ка, гордый какой… Хвастун!
Напрочь позабыв, куда он направлялся, Докуней Кузьмич повернул домой.
– Как быстро! – порядочно удивилась ему Лукерья Софроновна. – Ты колол оленя, нет ли? Где мясо?
Докуней Кузьмич сказал, что у него болит брюхо, и потому ему надо пить калакушечку.
– Ты колол оленя, тебе говорю?!
– Почти что забыл…
– Господи горолей, корокой, как ты забыл! Как ты без мяса пойдёшь к Улияне Парфентемне родниться? Пошёл оленя колоть – вернулся пить калакушечку! Стэрам твоя калакушка!
– Зато браво пахнет!
– Бэраво пахнет! Пей тогда вино, раз уже бурюхо болит…
– Они говорят, хлеб да соль надо… – увидев на столе свежеиспечённые улоны, сказал Докуней Кузьмич.
– Со-оль? – крайне изумилась Лукерья Софроновна. – Олени, или что ли – соль? Кто тебе говорил хлеб да соль?
– Почти что не знай… Хлеб да соль, говорят…
– Хлеб мангазинский, поди-ка, надо? Где я тебе возьму мангазинский хлеб!
– Это – не хлеб? – кивнул головой Докуней Кузьмич на стопку улонов.
– Тогда соли нету… Маленько было – я тесто посолил. К Фёкле ходили – надо было купить соль, я совсем забыл…
– Ладно, я сам скажу, что ты тесто посолил…
В это самое время Пётр Петрович, пребывая в благодушном настроении, возлежал на диване у себя дома, смотрел журналы «Крокодил», похохатывал, а Ульяна Парфентьевна стряпала его любимые морковные пирожки, довольная тем, что после охоты мужик не шарится по деревне с бутылкой в кармане, как некоторые другие… На всякий случай, чтобы Пётр Петрович не улизнул куда, толкнула его обутки под половицу. Она уже выгребла клюкой угли в чугунок – пирожки растронулись, и надо было первые листики садить в печь, как во дворе залаяла собака. Ульяна Парфентьевна выглянула в окно.
– О, господи, оленеводы пьяные тащатся! Сюда бы не забрели…
Пётр Петрович отложил журнал.
– Кто?
– Да Докуней с Лукерьей. Так и есть, сюда волокутся!
– Ой, гони их, Уля, гони! – всполошился Пётр Петрович. – Скажи, меня нету дома! В лесу, скажи, он!
Но Ульяну Парфентьевну ни о чём не надо было просить. Им что, оленеводам, нагуляются и уедут опять в лес, а тут за своим смотри да смотри! Втайне опасаясь, не с бутылкой ли идут незваные гости, не сомустили бы мужика, подхватив чугунок с углями, не выпуская из рук клюки, она вышла на крыльцо.
– Здравствуйте, здравствуйте! – поставив чугунок на землю и подперев руками бока, на повышенных тонах и с усилением в голосе встречала Ульяна Парфентьевна пришельцев. – С чем пожаловали, с бутылкой, поди?
Оленеводы в нерешительности остановились.
– Но, – откинув голову назад и как бы желая посмотреть на Ульяну Парфентьевну издалека, подтвердил Докуней Кузьмич.
– Идите, идите своей дорогой! – Замахала руками Ульяна Парфентьевна, как на нечистую силу, готовая грудью защитить порог собственного дома.
– Вот ёлки-та-ну… Позови тогда Петра Петровича.
– Нету Петра Петровича! Нету! В лесу он. А вам почё он это понадобился?
– Паря дак… – Докуней Кузьмич замялся. «Говори, чего ли…» – ткнула его в бок Лукерья Софроновна. – Паря дак, наша Фёкла парня родила!
– Слыхала, слыхала! – насторожилась Ульяна Парфентьевна. – А мне какое дело, кого она там родила?
– Паря дак… – Докуней Кузьмич снова замялся. «Хлеб да соль говори!» – повторно ткнула его Лукерья Софроновна.
Докуней Кузьмич достал из мешка улон и протянул его Ульяне Парфентьевне.
– На хрена мне твоя лепёшка! Ты бы лучше кусок мяса дикого принёс. Унты сулились сшить, где ваши хвалёные унты?
– Сошьём, сошьём, – с готовностью заверила Лукерья Софроновна. – Маленько осталось дошить.
– А это… – вдруг нашёлся Докуней Кузьмич. – Родня мы теперь, паря дак! Хлеб да соль, говорят… Это так надо… Лукерья Софроновна тесто посолил.
Ошарашенная преподнесённой новостью, Ульяна Парфентьевна на какое-то время потеряла дар речи.
Было дело, прошелестел по деревне слушок, докатился он и до ушей Ульяны Парфентьевны, но та не придала тому особого значения. Поди, Леонтьиха, холера, пустила слух. Да что с Леонтьихи взять – помело и есть помело! А народу только дайся – уж не знают, что и болтать! Это в начале лета Пётр Петрович поехал на моторке в район, тогда Фёкла напросилась к нему в пассажирки. Дак они в тот раз только и уплыли за поворот и вернулись пешком – мотор сломался. Назавтра Фёкла с другим мужиком уехала. Ой-да, Господи, мало ли мужиков в районе!
– Чурка с глазами! Ты чего это мелешь, чего мелешь, туземец!
В это время, весьма заинтересованный происходящим на улице и слышавший отдельные фразы, Пётр Петрович не выдержал, соскочил с дивана и, не найдя обуток, сунув ноги в шлёпанцы, приоткрыл дверь. Высунувшись до пояса, он сделал оленеводам страшное лицо и яростно замахал кулаком увидевшей его Лукерье Софроновне, отчаянным жестом указывая на калитку, дабы они, во имя всего святого, убирались со двора с глаз долой! Но Лукерья Софроновна, ничего не понимая, смотрела на него во все глаза и широко улыбалась.
