Марии никогда не забыть, как она провела ночь на Ивана Купалу. Тогда ей было шестнадцать лет. Еще с вечеру они с Любавой сняли с себя дорогие сережки, ожерелья и запястья и облачились в простые сарафаны. Поднялись чуть свет и тайком от старой благочестивой мамки, коя безмятежно спала в соседней горенке, вышли из женской половины терема.
Гридни, стоявшие на карауле у дубовых ворот, не задержали. Еще накануне Мария пришла к отцу и молвила:
— Тятенька, не забыл наш уговор?
Какой еще уговор? Что-то запамятовал, доченька.
— Да ты что, тятенька? И всего-то год миновал.
Год для князя целый век. Бывает, за год столь всего приключится, что и про всякие уговоры забудешь.
— Тогда напомню, тятенька. Ты сказал: когда мне шестнадцать исполнится, тогда и на Ивана Купалу отпустишь. А слово ты свое всегда держишь.
— Ишь ты, — ласково провел рукой по голове своей любимицы Михайла Всеволодович. — Знаешь, чем отца задобрить… Ну ежели обещал, то отпускаю. Мамка, конечно, как истинная богомолица, с тобой не пойдет…
— Да я с Любавой.
— Да уж ведаю твою озорницу, но то тебе не охрана. Пойдете с ключником Фомой Тычком. Он и силен как бык и все обряды ведает.
— Ой, как хорошо, тятенька! Мне такого и надо, чтоб обряды ведал.
Фома Тычок когда-то ходил в сельских старостах, а затем Михайла Всеволодович взял его в свои хоромы.
Сам же князь Черниговский не только не запрещал древние славянские обряды, но и сам частенько выезжал на тот или иной языческий праздник.
Епископ же сурово выговаривал:
— Тяжкий грех берешь на душу свою, сын мой. Ты, как мирской пастырь, должен подавать пример народу своему, а ты с крестом на шее, идешь на бесовские игрища.
— Прости, отче. На бесовские игрища, как ты глаголешь, почитай, идет весь народ. Ничего не вижу в том зазорного. Надо же когда-то людям отдохнуть с себя невзгоды. Жизнь-то у них бурная, на крови замешена. То набеги поганых отражают, то в усобицах рубятся, то на ремесле да нивах горбатятся. Пусть от всего забудутся и повеселятся. Не велик грех.
— Богохульные речи глаголешь, сын мой. И чадам своим как я ведаю, взирать на языческий глум не заповедаешь. То еще более тяжкий грех.
— И вновь прости, отче, но не я первый дохристианский быт не хулю. Больше того — многие князья помышляют возродить славянские обряды.
— Ведаю! — и вовсе осерчал владыка. — Не уподобь себя Игорю Северскому. Тому Господь с небес знак подал[125]. Уходи, Игорь, уводи вспять дружину, иначе беда грядет. А он плюнул на Божье знамение, ослушался — вот и покарал его Господь. И теперешних князей покарает. Церковь никогда не узаконит языческие обряды[126]. Не для того Владимир Святой крестил Русь, дабы вновь появились капища идолов.
— Не о капищах речь, владыка. О народных обычаях. Их никакой анафемой не истребишь.
— Вот-вот, и ты туда же, Ольгово семя. У всех Ольговичей один шаг до ереси.
Их спор затягивался. Однако могущественный князь Черниговский ведал, что владыка на рожон не полезет и к митрополиту всея Руси кляузную грамоту не пошлет.
Когда шли к Десне, ключник Фома всю дорогу рассказывал:
— Народ на Ивана всякие приметы подмечает. Коль на Ивана просо поднялось с ложку, то будет и в ложке. Коль ночь звездная — грибов будет вдоволь…
Мария внимательно слушала, а затем сбросила с ног замшевые башмачки, сошла с тропинки и побежала по траве.
— Ой! — съежилась Любава. — Застудишься.
— Не застужусь. Обильная роса — добрый лекарь. Неделю босой походишь — семь недугов снимешь.
— Воистину, княжна, — крякнул Тычок. — И откуда токмо ведаешь?
— А я, дядька Фома, люблю дворовых людей слушать. Они-то много всего ведают.
— Они наговорят, токмо слушай. И непотребное словцо выкинут, презорники.
— А непотребные я не запоминаю, — рассмеялась Мария. — И до чего ж щедрая роса! Огурцов будет — не обрать.
— И это ты ведаешь, княжна?
— Так от презорников, — вновь рассмеялась Мария и глянула на порозовевшее с восточной стороны небо. — Надо поспешать, дядька Фома. Как бы солнце не прозевать.
— Не прозеваем. Солнце на восходе играет. Выезжает из своего чертога на трех конях: золотом, серебряном и адамантовом[127]. Едет к своему супругу месяцу. Вот и пляшет на радостях, будто младень тешится. Лепота! Век экой красы не узреть.
— Ужель когда и зрел? — усомнилась боярышня Любава.
— Вот те крест! Сколь раз, когда еще на селе жил. Там солнце чуть ли не каждый год в реке купается. Веселое, будто чарку поднесли. То спрячется, то вновь покажется, то повернется, то вниз уйдет, то блеснет голубым, то малиновым. А бывает, поскачет, поскачет, да и в воду сиганет. Купается. Не тошно ли в экой несусветной жаре по белу свету ходить?
Княжна, боярышня и ключник остановились на высоком обрывистом берегу, где уже собрались сотни черниговцев. Самый древний старец города, с длинной до пояса серебряной бородой, упал на колени и, воздев руки к солнцу, воскликнул:
— Даруй же благодать свою изобильную, светило!
После слов старика вся толпа опустилась на колени и, также воздев над головами руки, запросила:
— Даруй, Князь Земли! Взойди, обогрей землю нашу и одолей Князя Тьмы!
