«Нет, надо было с собой боярина взять, а то буду стоять столбом», — подумалось князю.
С большим трудом, преодолев смущение, Владимир пригласил девушку к столу.
— Откушай, Олеся.
— Спасибо, князь, но я не голодна.
— И всё же я прошу тебя. Глянь, какие вкусные яства.
— Прости, князь, но я, в самом деле, неголодна.
Владимир подсел к столу и вновь пригласил Олесю:
— И всё же не откажи князю, хоть что-нибудь да откушай.
Олеся повиновалась, ведая, что отказаться от приглашения потрапезовать, исходящего даже от простолюдина — осрамить и хозяина и его дом. Она села за стол, покрытой чистой льняной скатертью. И чего только на нем не было! Всякие яства чудесные, меды сладкие, душистые вина заморские, ромейские сладости, фрукты — и всё это на золотых и серебряных подносах и блюдах, в кубках и чарках, ендовах и братинах, жбанах и корчагах… От яств, питий и пряностей глаз не отведешь!
Владимир поднимал крышку того или иного блюда и предлагал:
— Может, жареного лебедя или осетринки, или кусочек мяса под чабером? Всё сочно, духовито, с пылу — жару, само в рот просится. Я, извини, ладушка, с дороги проголодался, откушаю и тебе советую. Ну, хоть самую малость.
— Откушаю, князь, — всё также тихо и робко молвила Олеся, и потянулась за румяным яблочком.
— Да разве с этого пир начинают? — улыбнулся Владимир. — Вот ты глянь на меня, — и князь принялся за сочный, поджаристый кусок мяса, запивая его хмельным медом.
— Принимайся и ты, ладушка.
Но Олеся, кроме яблочка, ни к чему больше не притронулась..
— Еще раз прости меня, князь. Ничегошеньки не хочу! Лишь одна у меня думка.
Владимир, выпив чашу меду, заметно осмелел, смущение его улетучилось. Он подсел к Олесе и спросил:
— И что за думка у нашей ладушки?
Олеся подняла на князя свои прекрасные, но печальные глаза, скорбно вздохнула и молвила:
— Ведь сын у меня, князь, любый Никитушка. Один он теперь, без своей маменьки. Душой извелась.
— Ведаю о твоем сыне.
— Что с ним? Где он? — встрепенулась Олеся.
— Не пугайся, ладушка. За сыном твоим жена кузнеца приглядывает.
— Да он же совсем махонький. Ему мать нужна. Мать!
Слезы покатились из глаз Олеси. Она опустилась на колени и, с мольбой в голосе, попросила:
— Ты сказывал, милостивый князь, что подумаешь о моей беде.
— Встань, встань, ладушка!.. Ну, не плачь же, Господи!
Олеся поднялась. Владимир положил ладони на ее плечи, заглянул в ее лучистые, бездонные глаза с пушистыми, иссиня-черными бровями и…задохнулся от переполнивших его чувств.
— Я уже подумал о твоей беде, Олеся. Тотчас прикажу доставить к тебе Никитушку.
— Правда? — встрепенулась девушка.
— Слово князя, ладушка.
Олеся, в порыве благодарности, уткнулась лицом в грудь рослого Владимира, радостно зашептала:
— Спасибо тебе, милостивый князь, спасибо!
А Владимир гладил рукой ее роскошные волосы, чувствовал ее гибкое, упругое тело и счастливо вздыхал, стараясь продлить упоительные минуты. Какое же это блаженство держать в объятиях эту дивную девушку!
Владимир наклонился и попытался поцеловать Олесю в губы, но та мягко выскользнула из его рук.
— Не надо, не надо, князь.
И он послушался, уловив испуг в ее глазах.
— Не буду, ладушка. Я ж норовил, как лучше, прости…
Князь еще раз окинул девушку ласковым, нежным взором и пошел к двери. Обернулся и весело молвил:
— Я за Никитушкой. Жди!
На дворе толпились слуги боярина Чертка. Они ждали нового приказа князя. Он же, пребывая в приподнятом, радужном настроении, повелел:
— В тереме добрый стол накрыт. Потрапезуйте. Я же скоро вернусь.
Молодой гридень — стремянный подвел князю чубарого коня. Владимир пружинисто взметнул на богато украшенное седло, слегка огрел коня плеткой, гикнул и стрелой помчал вдоль бора по зеленому лугу. Его душа пела. Он впервые по настоящему влюбился, влюбился безоглядно. «Олеся, Олеся!» — неотрывно звучало в его голове.
Набольший купец Ростова Великого Глеб Митрофаныч Якурин славился не только своими высокими нарядными хоромами, но и двумя богатыми дворами — псарным и сокольим. Нет, он не считался заядлым охотником, и никогда к этому не стремился, но Глеб Митрофаныч, ведая, как увлекаются псовой охотой и соколиной «потехой» князь и его бояре, решил извлечь из своих дворов немалую выгоду. Он принялся разводить редкие породы собак и сокольих птиц, кои были редкостью не только у великих князей, но и у иноземных властителей. Он не жалел никаких денег, хорошо зная, что они окупятся сторицей. Его щенки и птенцы, из коих потом вырастут отменные для охоты псы, кречеты, беркуты и соколы, принесут такую мошну, что другим купцам и во сне не пригрезится.
Так и получилось. Князь Василько Константиныч, изведав о необыкновенных псах и ловчих птицах, сам приехал на дворы купца Якурина. Как увидел, аж глаза загорелись.
— Да это же камский беркут! Я видел его лишь однажды у Михайлы Черниговского. С одного удара сей огромный орел сразил дикую лошадь. Каков красавец!
— Сей беркут, князь, бьет сайгу и лисицу, волка и оленя, — подсказал было Глеб Митрофаныч.
